Безродный - Шурик Сливкин

Четвёртый — в спину. Кирилл не увидел — хлыст зашёл сзади, обвил лодыжку, дёрнул. Пол ушёл из-под ног. Бетон — жёсткий, холодный, руны загудели под ладонями.

Встал.

Пятый — перчатка, в грудь. Удар — тяжёлый, плотный, с вложением Ядра. Буря. Полноценная Буря — не «учебный формат», не «демонстрация». Удар бойца, который бьёт, чтобы сломать.

Кирилл отлетел на два метра. Спиной — в стену полигона. Руны вспыхнули, поглотили часть удара. Не весь. В грудной клетке — хруст. Не перелом — трещина. Ребро. Левое, нижнее.

Боль — белая, слепящая, как вспышка. Дыхание — оборвалось. На секунду — мир исчез, остался только звук: гудение рун, далёкий крик (Лёха?), и — тишина внутри.

Тишина, в которой жило «нет».

Тени — в груди. Глубже, чем раньше. Удар Бури — пробил мышцы, достал до рёбер, тени расползлись по костям, по надкостнице, дальше — к лёгким, к — Ядру.

Кирилл чувствовал их — холодные щупальца, скользящие по каналам. Шесть каналов — открыты, стандартные: кинетика (белая, тусклая, маска), и пять дремлющих. Тени проходили по каждому — быстро, методично, как сканер штрих-кода. Один — чисто. Два — чисто. Три. Четыре. Пять. Шесть.

Седьмой.

Тень-щупальце коснулось стенки седьмого канала. Закрытой, запечатанной, замурованной. И — остановилось.

Стенка. Глухая. Ничего за ней. Пусто. Мёртвый конец.

Или — не пусто. Потому что за стенкой — Ядро Кирилла дрогнуло. Непроизвольно, рефлекторно, как сердце дрогает от адреналина. Седьмой канал — заперт, но то, что за ним, — живое. И оно почувствовало чужую стихию. И оно — захотело.

«Нет.»

Кирилл сжал канал. Всей силой воли, всеми семнадцатью годами контроля. Стена — толще, замок — крепче, «нет» — громче. Тень-щупальце скользнуло по стенке, не нашло входа и ушло. Обратно. К Рысину.

Но в момент контакта — в ту долю секунды, когда тень коснулась стенки, а Ядро дрогнуло за ней, — что-то произошло.

Фиолетовый.

Не снаружи — внутри. Под кожей, по рёбрам, вдоль трещины в кости. Тонкая линия — горячая, пульсирующая, как вена, по которой течёт не кровь, а свет. Фиолетовая трещина — от левого ребра к боку, десять сантиметров, под мундиром, невидимая.

Но — горящая. Кирилл чувствовал её, как ожог. Как клеймо. Как подпись, которую его Ядро оставило на теле — «я здесь, я живое, я — Громов».

Рысин стоял в пяти метрах. Смотрел на Кирилла — тёмные глаза, неподвижные, глубокие.

Улыбался.

Не дежурной улыбкой — другой. Узкой, тихой, внутренней. Улыбкой человека, который получил ответ на вопрос, который задавал двадцать лет.

Он почувствовал. Не увидел — фиолетовый под мундиром, не видно. Но — почувствовал. Его тень-щупальце коснулось стенки седьмого канала — и вернулось с информацией. Глухая стенка? Нет. За глухой стенкой не дрожит Ядро. За глухой стенкой нет — тепла. Нет — отклика.

Стенка была не глухой. Она была — закрытой. Намеренно. И это — ответ.

— Достаточно, — сказал Рысин.

Голос — ровный, спокойный, мягкий. Как всегда.

Он опустил руки. Тени — исчезли. Кулаки — обычные, человеческие, без перчаток. Повернулся к залу:

— На сегодня — всё. Благодарю за внимание. Курсант Безродный — благодарю за ассистирование. Прошу, обратитесь к медику.

Медик. Марго.

Рысин пошёл к выходу. Шаг — ровный, неторопливый. У двери — полуоборот. Взгляд — на Кирилла. Секунда.

— Крепкий парень, — сказал он. Для зала. — Для Капотни — очень крепкий.

Вышел.

Дверь закрылась.

Кирилл стоял у стены полигона. Правая рука — прижата к левому боку. Ребро — трещина, боль — тупая, глубокая, при каждом вдохе — как нож. Под рукой, под мундиром, под кожей — фиолетовая линия. Горит.

Зал молчал. Потом — движение, шум, голоса. Скамьи заскрипели, кто-то вскочил, кто-то ругнулся. Данила — первый, через площадку, в три шага, лицо — белое, кулаки сжаты:

— Ты…

— Нормально, — сказал Кирилл.

— Нормально?! Он бил тебя Бурей! На «показательном занятии»! Это…

— Нормально, Данила. Сядь.

Данила не сел. Стоял рядом, красно-чёрный, горячий, с тем выражением, которое бывает у людей, готовых сжечь здание ради справедливости.

Лера. Появилась — не как Данила, не через площадку; откуда-то сбоку, из-за стеллажа с тренировочным оборудованием. Бесшумно, как всегда. Бело-синяя, фарфоровая, — но глаза, глаза другие. Острые. Быстрые. Не рентген — скальпель.

— Покажи, — сказала она. Одно слово, тихо, для двоих.

Кирилл посмотрел на неё. На Данилу. На зал — курсанты расходились, некоторые — оглядывались, но уходили. Корнеев у двери — каменный, серый, неподвижный. Ждал, пока все выйдут.

Кирилл убрал руку от бока.

Мундир — целый, ни разрыва, ни пятна. Но Лера смотрела не на мундир. Она наклонилась — ближе, чем когда-либо, — и пальцами, тонкими, холодными, отвела край ткани. На сантиметр. На два.

Кожа. Бледная, обычная. И на ней — линия. Тонкая, яркая, пульсирующая. Фиолетовая. От нижнего ребра — вниз, к боку, изгибаясь по контуру мышцы. Как трещина в фарфоре — ирония, — как молния в миниатюре, как вена, которая светится не тем цветом.

Лера смотрела. Три секунды. Пять.

— Закрой, — сказала она. Голос — ровный, но — тише. На тон тише обычного. У Леры Ледовской тон голоса менялся на десятые доли — и каждая десятая значила больше, чем крик у другого человека.

Кирилл опустил край мундира.

Данила — рядом, не видел. Стоял с другой стороны, закрывал от зала. Не специально — просто встал так. Широкие плечи, красно-чёрный мундир, живой щит.

— Медблок, — сказала Лера. — Сейчас. Марго.

Кирилл двинулся к медблоку. Каждый шаг — боль в ребре, глухая, пульсирующая. Фиолетовая линия — горит. Не ярче, но — настойчивее. Как будто Ядро, разбуженное прикосновением теневого зонда, не хотело засыпать обратно.

Дверь медблока. Кирилл вошёл — и остановился.

Марго уже ждала.

Не у стойки с инструментами — в центре комнаты, на стуле, руки на коленях, ладонями вверх. Готовые руки. Рабочие руки. Золотистый свет уже тлел под кожей — не целительский, не лечебный. Другой. Тоньше, сосредоточеннее, как луч фонарика, сфокусированный в точку.

Она знала. Не «догадывалась» — знала. Знала, что Рысин ударит. Знала, что фиолетовый проступит. Знала — и подготовилась.

Марго подняла глаза. Каштановые, тихие, внимательные. Без ссутуленных плеч — впервые. Без опущенного взгляда. Спина — прямая, подбородок — поднят.

Другой человек. Та, которую она прятала под маской.

— Садись, — сказала она. — Мундир — сними. Времени мало.

Кирилл посмотрел на неё.

— Сколько?

— Минут двадцать, пока Рысин не запросит медицинский отчёт. Он захочет знать результаты осмотра. Если в отчёте — фиолетовый, протокол «Вьюга»