Безродный - Шурик Сливкин

— Знал, что Нина сменила фамилию. Знал, что вышла за Златова. Не знал, что у неё дочь. Не знал, что дочь — здесь.

Он врёт? Или — правда? Корнеев — Гром, куратор, человек, который знает всех своих курсантов и чужих. Не знал, что Марго Златова — внучка Козырева?

Или — знал, но не хотел знать. Не хотел связывать. Не хотел втягивать ещё одного человека в орбиту, из которой не выбираются.

— Мастер, — сказал Кирилл. — Хватит.

Корнеев посмотрел на него.

— Хватит полуответов, — продолжил Кирилл. — Хватит «свободен», «допустим», «когда пойму — увижу». Я нашёл личное дело отца в шкафу 9 — с вашей характеристикой. Я нашёл фотографию — вашу, с ним. Я нашёл страницу из книги Козырева — человека, которого убили за то, что он изучал мою стихию. Его внучка гасит мне фиолетовый каждое утро. Рысин бьёт меня теневыми зондами на «показательных занятиях». А вы — сидите за столом и проверяете тетради.

Голос — ровный, без крика, без надрыва. Кирилл не кричал. Громовы не кричат — они говорят тихо, и от этой тишины стены гудят.

Или — это гудело Ядро. Не фиолетовое, не аномальное. Просто — Ядро семнадцатилетнего парня, которому надоело играть в молчанку с человеком, который знает ответы.

Корнеев смотрел на него. Серые глаза — без камня, без стены, без маски. Впервые — или почти впервые — Кирилл видел за ними не куратора, не мастера, не Грома. Человека. Уставшего, старого — не по годам, а по грузу, — с лицом, на котором двадцать лет молчания оставили борозды глубже любых шрамов.

— Сядь, — сказал Корнеев.

Кирилл сел. Продавленное кресло, протёртые подлокотники. Кресло, в котором сидели сотни курсантов. Его отец — один из них.

Корнеев откинулся на стуле. Положил ручку на стол. Посмотрел на фотографии — обе, рядом, — и заговорил.

— Егор поступил в Академию осенью 2001-го. Восемнадцать лет, ранг Пламя, стихия — неклассифицированная. Я был его куратором. Мне тогда — тридцать два, мастер, ранг Буря. Молодой, злой, уверенный, что знаю о мире всё.

Голос — ровный, негромкий. Но — другой. Не казённый, не наставнический. Голос человека, который рассказывает историю, запертую внутри так долго, что слова заржавели и скрипят, как петли на двери, которую не открывали двадцать лет.

— Первое, что я заметил, — стойка. Та самая. Вес на передней части стопы, заниженный центр тяжести, руки свободны. Старая стойка, которой не учат ни в одной академии, ни в одной школе. Я спросил — откуда. Он сказал: «Семейная». Я не стал копать. Тогда — не стал.

Кирилл слушал. Не перебивал. Внутри — тишина, ровная, сосредоточенная, как поверхность воды перед камнем.

— Через месяц — понял. Егор был… другой. Не как остальные. Те — учились. Он — вспоминал. Каждая техника, которую я показывал, — он осваивал за один раз. Не за неделю, не за три попытки. За один. Как будто знал, как будто всё это было внутри — и ему нужно было только вытащить.

Как будто знал. Как будто всё было внутри.

Кирилл стиснул подлокотники.

Отец. Мой отец — тоже? Тоже — палимпсест? Тоже — текст поверх текста?

Или — просто талант. Гений. Без прошлых жизней и перерождений. Просто — человек, которому всё давалось легко.

Кирилл не знал. Не мог знать. Но — вопрос зацепился и не отпускал.

— На втором курсе Егор раскрыл мне правду, — продолжал Корнеев. — Ночью, на крыше, — он бросил взгляд на Кирилла, — южного корпуса. Той самой. Сказал: «Мастер, я — Громов. Пятый Великий Род. У меня — Нулевая стихия. Я поглощаю чужую магию и выплёвываю обратно. Если вы доложите — меня заберут. Если не доложите — я буду вам должен.» Прямо. Без страха. Без «пожалуйста». Просто — факт.

— Вы не доложили.

— Нет. — Корнеев посмотрел на свои руки. Сухие, жилистые, с мозолями от тренировочного меча. — Не доложил. Потому что к тому моменту он был — не курсантом. Он был — единственным человеком в Академии, который разговаривал со мной как с человеком. Не как с мастером, не как с куратором. С человеком.

Пауза. Длинная. В ней — двадцать лет, спрессованных в тишину.

— Козырева я нашёл сам. Через год. Искал информацию о Нулевой стихии — в закрытых архивах, в академических базах. Нашёл ссылку на его книгу. Связался. Встретились. Яков был… — Корнеев чуть улыбнулся. Первый раз за все недели. Улыбка — тонкая, кривая, похожая на трещину в камне. — Яков был сумасшедшим. В лучшем смысле. Учёный, для которого нет запретных тем. Нулевая стихия? Прекрасно, давайте изучим. Запрещённые исследования? Чепуха, знание не бывает запрещённым. Опасно? Конечно, опасно, иначе — неинтересно.

— Вы работали втроём.

— Три года. С 2002-го по 2005-й. Егор — объект и партнёр. Яков — теоретик. Я — прикрытие. Обеспечивал безопасность, закрывал следы, отводил внимание. Мы изучали Нулевую стихию — пределы, возможности, побочные эффекты. Фиолетовый. Хроматическую деформацию. Яков разработал методику подавления — ту самую, которую сейчас использует его внучка.

— А потом?

Корнеев замолчал. Посмотрел в окно — на полигон, на серый бетон, на руны, тускло мерцающие в дневном свете. Тот самый полигон, на котором сделаны обе фотографии.

— Потом Яков опубликовал книгу. Не полную — выжимку, теоретическую часть, без имён и привязки к Громовым. Думал — безопасно. Чистая наука, никаких секретов. Ошибся.

— Его убили.

— Через год. 1998-й. Официально — несчастный случай. Лабораторная авария, утечка стихийного реагента. Неофициально — Канцелярия. Чернов-старший, в ту пору — не князь, а полковник. Рысин — его заместитель. Они забрали всё: книги, записи, образцы. Засекретили. Стёрли Якова из баз, из архивов, из памяти.

— Нина сменила фамилию.

— Я ей сказал. Позвонил ночью — в ночь, когда узнал о смерти Якова. Сказал: «Уезжай. Прячься. Меняй всё.» Она — послушалась. Вышла за Златова через год. Родила дочь.

— Марго.

— Марго, — повторил Корнеев. И в его голосе — на секунду — что-то, похожее на тепло. Не тепло Волковых — жар, пламя, напор. Другое. Тихое. Как свет свечи в тёмной комнате.

Он следил за ней. Не лично — дистанционно, осторожно, через третьих лиц. Так же, как следил за мной. Двадцать лет — тени, не в черновском смысле, а в другом: невидимая забота, незаметная защита, молчаливый щит.

— Егор после смерти Якова… изменился, — сказал Корнеев. Голос — тише. — Стал жёстче. Замкнутее. Он понял — кольцо сжимается. Сначала Яков. Потом — кто? Он? Я? Весь род?

— И он готовился.

Корнеев посмотрел на Кирилла. Долго, прямо, без камня.

— Да. Готовился. Егор выпустился