Безродный - Шурик Сливкин

Никита. Первый. Старший.

— Два года. Два года тишины. А потом — 2007-й. Март.

Корнеев встал. Подошёл к окну. Встал спиной к Кириллу — руки за спиной, левая сжимает правое запястье. Знакомая поза. Поза человека, который не может смотреть собеседнику в глаза, потому что то, что он скажет, — невозможно говорить глядя.

— Четырнадцатое марта 2007 года. Три часа ночи. Мне позвонили. Не Егор — другой голос, незнакомый. Мужской. Сказал одну фразу: «Поместье Громовых горит. Езжай к задним воротам. Он будет ждать.»

Кирилл не дышал.

— Я ехал сорок минут. По ночным дорогам, без навигатора, по памяти — я бывал в поместье трижды. Видел зарево за десять километров. Небо — оранжевое, рыжее, как волосы Волкова. Только — не тёплое. Горячее.

Корнеев говорил ровно, без интонации, как зачитывал рапорт. Но пальцы — Кирилл видел в отражении окна — побелели. Сжимали запястье так, что кожа натянулась на костяшках, как на барабане.

— У задних ворот — Егор. Один. В одной руке — свёрток. Ребёнок. Маленький, месяцев восемь. Не кричал — молчал, смотрел. Глаза — большие, тёмные, сухие. Ни слезинки.

Я. Это был я. Восемь месяцев, свёрток, задние ворота горящего поместья.

Кирилл сидел в кресле и слушал, как Корнеев рассказывал историю его начала. Не рождения — начала. Потому что рождение — это крик, свет, тепло. А его начало — зарево, дым, тишина.

— Егор сказал три вещи, — продолжал Корнеев. — Первое: «Это мой сын. Его зовут Кирилл.» Второе: «Спрячь его там, где никто не будет искать. Не у Великих Родов, не в закрытых школах, не за границей. Где-нибудь — обычном. Обычном настолько, чтобы стать невидимым.» И третье…

Он замолчал. Пальцы — ещё белее.

— Третье: «Когда мальчик будет готов — приведи его в Академию. Не раньше, не позже. Он сам поймёт, когда.»

Кирилл смотрел на спину Корнеева. Тёмная водолазка, сухие плечи, седой затылок.

Стипендия. «Равные Возможности». Безликий фонд с канцелярским адресом. Заявка, которую «приняли и одобрили». Конверт с направлением.

— Стипендию оформили вы, — сказал Кирилл. Не вопрос.

— Да. — Корнеев обернулся. Глаза — красные, но сухие. Корнеевы не плачут. Корнеевы — каменеют. — Фонд «Равные Возможности» — мой. Зарегистрирован в 2008-м, через год после… Единственный стипендиат — ты. За шестнадцать лет — один.

Шестнадцать лет. Фонд существовал шестнадцать лет ради одного человека. Одного ребёнка из свёртка, которого нужно было привести в Академию, когда он «будет готов».

Когда — готов?

— Откуда вы знали, что я готов? — спросил Кирилл.

— Ты пришёл сам, — сказал Корнеев. — Подал документы. В шестнадцать лет, без подсказки, без направления, без моего вмешательства. Я ждал — и не вмешивался. Егор сказал: «Он сам поймёт.» Ты — понял.

Конечно, я понял. Потому что я — не тот младенец, который молчал в свёртке. Я — Рэн, бывший Столп из другого мира, который помнит всё и который семнадцать лет ждал, пока тело догонит разум.

Но этого — Корнеев не знает. И не узнает.

— Мастер. Что случилось с моим отцом? После того как он отдал меня вам — что?

— Не знаю, — сказал Корнеев. И это было — правда. Кирилл слышал: ни колебания, ни фальши, ни тени. Чистая, болезненная правда. — Он отдал тебя, повернулся и ушёл. Обратно. К поместью. К огню.

Обратно. К огню.

— Я уехал. С тобой. Как он сказал — в обычное место, где никто не будет искать. Приют номер семнадцать, Капотня. Самый забытый приют в самом забытом районе Москвы.

— Документы?

— Подделал. «Безродный» — казённая фамилия для сирот без бумаг. Идеальное прикрытие. Ни один поисковый алгоритм не привяжет «Безродного Кирилла» к «Громову Кириллу». Разные имена, разные истории, разные миры.

Разные миры. Буквально.

— Я приезжал, — сказал Корнеев. Тихо, как признание. — Раз в год. Не в приют — мимо. Проходил по улице, смотрел на окна. Проверял. Убеждался, что ты — жив.

Кирилл вспомнил. Или — не вспомнил, а заново увидел: тень на улице, осенний вечер, силуэт за забором. Худой мужчина в тёмной куртке, с руками в карманах, который стоит напротив приюта и смотрит на третий этаж. На окно, за которым пятилетний — или восьмилетний, или двенадцатилетний — мальчик делает уроки, ест казённую кашу или лежит без сна и тренирует Ядро в темноте.

Он был. Каждый год. Молча, издалека, как часовой на посту.

Шестнадцать лет. Шестнадцать визитов. Шестнадцать раз — мимо, не заходя, не представляясь, не говоря ни слова.

Почему? Потому что — если бы зашёл, если бы заговорил, если бы стал частью моей жизни, — это был бы след. Ниточка, которую Канцелярия могла потянуть. Куратор Академии навещает сироту в Капотне? Почему? Зачем? Кто этот ребёнок?

Он не заходил — чтобы я остался невидимым.

— Мастер, — голос Кирилла. Ровный. Он не позволил бы ему быть другим. — Вы сказали — вам позвонил незнакомый голос. Мужской. «Поместье Громовых горит. Езжай к задним воротам.» Кто это был?

— Не знаю. Номер — анонимный. Голос — молодой. Не Егора, не Якова, не кого-либо, кого я знал. Но — он знал мой личный номер. Его знали три человека: Егор, Яков и директор Академии.

— Яков к тому моменту — мёртв.

— Девять лет.

— Директор?

— Не Северов. Предыдущий — Колесов. Умер в 2011-м. Сердце.

— Значит — кто-то получил ваш номер от одного из троих. И позвонил в ночь атаки. И знал, где будет Егор. И знал — про задние ворота.

Корнеев кивнул. Медленно.

— Я думал об этом семнадцать лет, — сказал он. — Каждый день. Кто знал? Кто позвонил? Кто — знал заранее, что поместье будет гореть?

— У вас есть версия?

Корнеев молчал. Долго. Двадцать секунд, может — тридцать.

— Есть, — сказал он наконец. — Но она мне не нравится.

— Какая?

— Тот, кто позвонил, — знал о нападении, потому что был частью плана. Не исполнителем — наблюдателем. Кем-то, кто стоял достаточно высоко, чтобы знать дату и время, но достаточно в стороне, чтобы не участвовать. И в последний момент — передумал. Или — не передумал, а выполнил свою часть: спасти одного ребёнка. Не из милосердия — из расчёта. Потому что мёртвый род — это конец. А живой наследник — это возможность.

Возможность. Не спасение — инвестиция. Кто-то спас меня не потому, что хотел, чтобы я жил. А потому, что хотел, чтобы я — был. Когда понадобится.

— Кто стоит достаточно высоко? — спросил Кирилл.

Корнеев посмотрел на него. Серые глаза — тяжёлые, тусклые, как свинец.