Искупление - Андрей Алексеевич Панченко

— Серёгин, — ответил я. — Сергей.

Европеец посмотрел в бумагу.

— Звание?

— Младший лейтенант.

Слов он не понял. Я показал на погон, которого на моей полевой форме не было, и повторил по-английски:

— Junior lieutenant.

Это он разобрал. Следующий вопрос снова прозвучал по-русски:

— Часть?

— Советская военная миссия.

Европеец нахмурился. Такого ответа в его шпаргалке явно не предусматривалось.

— Миссия, — повторил я. — Soviet military mission.

— You stay here. Tomorrow translator.

Я понял только «здесь» и «переводчик», но этого хватило.

— Russian translator?

Он кивнул. Меня отвели внутрь блиндажа. Там находилась пустая земляная ниша с лавкой и небольшим окном под потолком. Перед входом поставили двух часовых. Я сел, прислонившись спиной к стене. Побег закончился. Первую часть задания я выполнил. Перешёл линию фронта, нашёл гарнизон, добровольно сдался и сообщил, что являюсь советским офицером, просящим политического убежища. Правда, сообщил так, что они едва меня поняли. Теперь оставалось дождаться человека, который действительно знал русский язык. И убедить его, что я предатель.

До вечера меня никто больше не тревожил. Двери у блиндажа не было, только плотная брезентовая занавеска, за которой сидели двое часовых. Иногда они переговаривались, несколько раз кто-то подходил, заглядывал внутрь и тут же уходил. Любопытных хватало, но меня никто не трогал.

Отношение, впрочем, было нормальным. Меня не били и не устраивали показательных издевательств. Просто держали под охраной, как опасного и пока непонятного пленного. Через пару часов принесли ещё воды. На этот раз не кружку, а небольшую пластиковую бутылку без этикетки. Тёплую, но чистую. Я выпил половину и с трудом остановился. Остаток поставил возле стены, кто знает, когда принесут ещё. Чуть позже появился тот самый южноафриканец, на этот раз без книжки. Он заглянул внутрь, убедился, что я на месте, и сказал несколько слов по-английски, я понял только одно:

— Food.

Следом охранник поставил передо мной металлическую миску. В ней была кукурузная каша, несколько кусков тушёного мяса и что-то похожее на варёные бобы. Еда была пресной, но я не жаловался, не до разносолов, главное, что не помои и вполне съедобно. Мне развязали руки, однако один часовой остался у входа, второй сел напротив, положив автомат поперёк колен.

Я ел не торопясь. Часовой наблюдал за мной с любопытством, потом спросил что-то и показал на миску.

— Bom, — ответил я одним из немногих знакомых слов. — Muito bom. (Хорошо. Очень хорошо).

Он улыбнулся и кивнул, явно довольный, что русский наконец произнёс что-то кроме «не понимаю» и на этом наш разговор закончился. После еды руки снова связали, но уже спереди и не слишком туго. Похоже, перспектива моего немедленного побега через вооружённый гарнизон никого особенно не беспокоила. Впрочем, бежать я и не собирался. Пока…

Снаружи постепенно темнело и в блиндаже стало прохладнее. Мне принесли старое тонкое одеяло и свернутую куртку вместо подушки. После ночи в болоте и дневного перехода это казалось настоящей заботой. Я лёг на лавку, повернувшись лицом к стене. Спать хотелось, но сон не шёл. Я понимал, что завтра будет новый трудный день, и мне нужна свежая голова, однако поделать с собой ничего не мог. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, мозг начал вспоминать всё подряд. Лебедева с разбитой головой, раненых конвоиров, осветительные ракеты, мины, рвущиеся на нейтральной полосе, патруль УНИТА, прошедший в пятнадцати метрах от меня. И самое главное, я думал о том, что будет дальше.

Переводчик должен был приехать утром, по крайней мере, так я понял. До этого момента от меня требовалось только молчать и не сделать ничего, что вызовет подозрение. Но потом начнётся настоящая проверка. Спросят, почему бежал, почему решил сдаться именно УНИТА, где служил, кто командир, какие части находятся у Куито-Куанавале, какие позиции занимают кубинцы, какие радиочастоты используют советники.

Кравцов с инструкторами заранее подготовил ответы, но одно дело повторять их в кабинете, другое — сидеть перед чужим офицером, который будет ловить каждую оговорку и проверять всё, что можно проверить. Легенда была хорошая. Во всяком случае, мне так говорили. Советский офицер, обвинённый в краже и измене Родине, понимающий, что дома его ждёт трибунал и скорее всего расстрел, совершивший побег при выезде к тайнику, перешедший линию фронта и запросивший политическое убежище. Всё выглядело логично, но беспокойство меня не покидало. Люди, которые занимаются разведкой, не любят простых объяснений. Чем убедительнее история, тем сильнее желание проверить, не придумал ли её кто-нибудь специально.

Я перевернулся на другой бок. Снаружи часовые тихо разговаривали. Одного из них несколько раз одолевала зевота, второй что-то рассказывал, иногда оба смеялись. Для них я пока был просто странным русским, вышедшим из болота, хотелось, чтобы так оставалось как можно дольше. Заснул я только под утро.

Разбудил меня шум автомобильного двигателя. Я открыл глаза. В блиндаже было уже довольно светло. Лучи солнца пробивались через маленькое окно под потолком, да и полог был откинут. Охранники сменились, у входа стояли двое других бойцов, более собранных и явно ожидающих приказа.

Я сел. Через несколько минут появилась миска с кашей и кружка воды. Руки развязали. Я поел, постоянно прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. Голоса были новые. Один человек говорил громко и резко. Возможно, офицер, прибывший с машиной. Переводчика всё ещё не было. По крайней мере, никто не заходил и не пытался заговорить со мной по-русски.

Когда я закончил, миску забрали. Руки снова связали спереди. Затем появился вчерашний чернокожий офицер. Он что-то сказал, указал на выход и показал ладонью, чтобы я поднимался.

— Translator? — спросил я.

Офицер не понял или сделал вид, что не понял.

— Russian translator?

Он покачал головой и снова указал на выход. Значит, переводчик не приехал…

На улице уже стояла жара, а возле блиндажа ждала тентованная машина. Марку я не узнал, но похожа она была на южноафриканский армейский грузовик, с высоким кузовом и широкими колёсами. Кабина была выкрашена в грязно-зелёный цвет, номер закрыт слоем пыли. В кузове сидели четверо бойцов УНИТА. Двое у борта, двое ближе к кабине. У всех автоматы. Рядом лежали канистры, ящик с боеприпасами и несколько свёрнутых одеял. Меня подвели к заднему борту. Один солдат забрался первым и протянул мне руку, второй подтолкнул меня снизу. Я устроился на узкой деревянной лавке, а напротив сел автоматчик. Брезент