Искупление - Андрей Алексеевич Панченко

три или четыре бойца УНИТА с автоматами. Самостоятельно выйти наружу было невозможно. В туалет, в душ, на прогулку или на допрос меня выводили только под конвоем. После захода солнца лагерь полностью погружался во тьму. Тогда к часовым добавлялись патрули с собаками.

О побеге можно было даже не мечтать. Я находился в самом центре Джамбы — крупнейшей базы УНИТА, за сотни километров от линии фронта. Даже если каким-то чудом удалось бы выйти за пределы лагеря, дальше начинались десятки километров буша, контролируемого повстанцами. Без карты, без воды, без оружия и без проводника такой побег закончился бы через несколько часов.

Не менее тщательно меня изолировали от любой информации. Разговаривать с местными жителями запрещалось. Других пленных я тоже не видел. Всё было устроено так, чтобы человек как можно быстрее потерял чувство времени и перестал понимать, что происходит вокруг.

Однако долго ждать никто не собирался. Уже на следующий день начались допросы. Несколько раз в сутки меня приводили в административные хижины, где работали офицеры контрразведки УНИТА. Их интересовало почти всё: состав советских военных советников, организация снабжения ФАПЛА, количество кубинских частей, расположение оборонительных рубежей под Куито-Куанавале, радиосвязь, вооружение, техника, позывные и всё, что могло иметь разведывательную ценность. Я четко придерживался легенды, и на все вопросы отвечал охотно. Изображая из себя предателя, я уверенно тыкал пальцам в карту и во всех подробностях рассказывал заученную перед заброской информацию. Частично правдивую, но уже известную УНИТА, частично придуманную.

Допрашивали жёстко, но без рукоприкладства. Было видно, что эти люди умеют вести подобные разговоры и их кто-то хорошо готовил. Общение шло через двух переводчиков. Один офицер УНИТА говорил по-португальски и на французском, второй, судя по всему наемник, говорил только на французском и с трудом на русском. В обратную сторону цепочка повторялась. Из-за этого даже простой разговор растягивался вдвое, а каждое слово приходилось тщательно взвешивать.

Сам Савимба, лидера УНИТА на допросах не появлялся. Что, впрочем, и не удивительно, хотя я почти наверняка знал, что с ним всё же встречусь. Меня инструктировали, что он никогда не встречается с советскими пленными сразу. Сначала человека полностью «обрабатывала» контрразведка, затем материалы изучали южноафриканские специалисты, и лишь спустя какое-то время, когда пленник уставал от бесконечной неопределённости, появлялся сам лидер УНИТА.

Он играл роль доброго и заботливого дядюшки, который тебя пожалеет, и избавит от мук. Пока его контрразведчики пугали расстрелом, многолетним пленом или передачей южноафриканцам, Савимби обычно изображал человека, готового выслушать и помочь. Это была часть хорошо продуманной игры, рассчитанной на психологию человека, измученного ожиданием. Поэтому пока, я был «не готов» к встрече, но меня усиленно к ней готовили.

Кстати, в отличии от прифронтового гарнизона, куда я вышел после моего побега, большинство рядовых бойцов в Джамбе смотрели на меня с плохо скрываемой неприязнью. Для них советские военные были людьми, приехавшими поддерживать правительство Луанды, а политруки УНИТА годами объясняли им, что русские — такие же чужаки, как когда-то португальцы.

Но никто не позволял себе лишнего. Очень быстро до меня дошло, что в Джамбе я был не просто пленным, а личным пленником Савимби. Охрана прекрасно понимала: любая самодеятельность, любое избиение или случайный выстрел без приказа сверху будут стоить виновному не только должности, но, скорее всего, и жизни. Именно поэтому ко мне относились холодно, настороженно, но предельно дисциплинированно. Ни дружелюбия, ни ненависти — только выполнение приказа.

Первые несколько дней я честно играл роль человека, готового сотрудничать. Рассказывал то, что и должен был рассказывать, уверенно отвечал на вопросы, не спорил, не пытался уходить от ответов. Контрразведчики постепенно расслаблялись. И именно на это я и рассчитывал.

Мне нужно было узнать, где находятся геологи, без этого вся операция теряла смысл. Перед выходом меня несколько раз инструктировали, как действовать, если всё пойдёт не по плану. Я уже почти не сомневался, что в Джамбе геологов нет.

За время допросов я видел штаб, госпиталь, склады, несколько учебных лагерей, проезжал мимо десятков кулуб и палаток. Несколько раз меня специально водили разными маршрутами. Наверное, рассчитывали произвести впечатление размерами базы или просто не хотели, чтобы я запоминал дорогу. Как бы там ни было, нигде не попадалось ничего похожего на место содержания иностранных граждан. Оставалось искать самому.

Каждый поход на допрос превратился для меня в разведывательный выход. Я перестал смотреть под ноги, теперь я внимательно смотрел по сторонам. Любая мелочь могла потом пригодиться. Одновременно я начал осторожно прощупывать охрану.

Напрямую спрашивать про пленных было нельзя, слишком очевидный интерес мгновенно вызвал бы подозрения, поэтому разговоры я всегда заводил издалека. Интересовался лагерем, спрашивал, сколько здесь живёт людей, долго ли они служат у Савимби, откуда сами родом. Иногда просил объяснить назначение того или иного здания. Делал вид, будто просто хочу скоротать дорогу.

Большинство конвоиров молчали, некоторые отделывались одним словом, но иногда удавалось разговорить молодых бойцов. Они охотно хвастались количеством оружия, рассказывали про недавно прибывшие грузовики из Намибии, про новые пушки, про то, как однажды над лагерем сбили ангольский самолёт. Я внимательно слушал, но ни разу не услышал ни слова о советских специалистах.

Через несколько дней, я решился спросить напрямую.Когда мы проходили мимо длинного ряда одинаковых кулуб, очень уж сильно похожих на ту, в которой держали меня, я специально замедлил шаг и, изображая обычное любопытство, спросил переводчика:

— Здесь есть пленные советские?

Тот усмехнулся и на моё удивление ответил.

— Нет. Советских нет.

Ответ прозвучал слишком быстро, без малейшего раздумья.

Следующие несколько дней ничего не изменили, я продолжал искать. Прислушивался к разговорам, запоминал названия населённых пунктов, фамилии командиров. Несколько раз слышал, как упоминали Куандо, Мавингу, Лумбалу, какие-то мелкие базы, номера подразделений, колонны снабжения, даже своё имя я несколько раз слышал. Но ни разу — геологов. Постепенно до меня начало доходить, что возможно, я ищу не там. Если пленников держат не в Джамбе, а на одной из многочисленных удалённых баз УНИТА, то никакие прогулки под конвоем и никакие разговоры с охраной мне уже не помогут.

Я сдался в плен противнику, рассчитывая получить ответы, а вместо этих вопросов становилось всё больше, а времени оставалось всё меньше. Рано или поздно контрразведка закончит свою работу. После этого меня наверняка покажут журналистам. Все будут ждать, что советский солдат расскажет свою историю на камеры. Но выйти к прессе без координат места, где держат заложников означало провалить всё, ради чего я добровольно пошёл в плен и согласился играть роль предателя. Я должен был придумать