Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 - Ник Тарасов

Аппарат застрекотал быстрее. Тот, кто сидел на ключе в Туле — а я подозревал, что это сам Соболев, судя по чёткому, уверенному почерку, — начал отбивать контрольную группу.

«Д… Е… Л… Ь… Т… А…»

Есть. Первое слово совпало.

«Семь…»

Каменский поднёс свой лист ближе к глазам, переводя взгляд с бумаги на ленту и обратно.

«Два…»

«Ноль…»

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит пламя в печи. Генералы свиты вытянули шеи, пытаясь разглядеть происходящее. Иван Дмитриевич подошёл ближе, нарушив приказ «стоять у стены», но никто его не остановил.

«З… Е… Н… И… Т…»

Совпадает. Господи, совпадает.

«Ч… Е… Т… Ы… Р… Е…»

Лента продолжала ползти. Каменский медленно кивал в такт каждому слову. Его лицо по-прежнему было маской, но напряжение в плечах начало спадать.

И вдруг аппарат замолчал. Пауза.

Но это был не конец. Соболев в Туле сделал отбивку. И начал передавать финальную фразу. Фразу, которой не было в исходном тексте. Фразу, которую должен был продиктовать фон Беринг, подтверждая, что он лично контролировал процесс.

«П… А… К… Е… Т…»

«В… С… К… Р… Ы… Т…»

«В… Е… Р… Н… О…»

«Б… Е… Р… И… Н… Г…»

Последний щелчок. Лента замерла. Оператор оторвал длинный кусок бумаги и, встав, двумя руками протянул его фельдмаршалу.

— Телефонограмма принята, Ваше Высокопревосходительство! Контрольная сверка произведена. Ошибок нет.

Каменский взял ленту. Он держал её в своих огромных руках бережно, почти нежно. Он перечитал текст ещё раз, от начала до конца, шевеля губами. Потом сравнил с листом, который всё это время держал в левой руке.

Медленно, очень медленно он свернул ленту в рулончик и положил её в карман мундира.

Затем он повернулся к нам.

Его взгляд изменился. Исчезла та давящая тяжесть, то подозрение, с которым он вошёл в эту комнату полчаса назад. Теперь он смотрел на нас не как на циркачей, а как на солдат, взявших неприступный редут.

— Господа, — пророкотал он, и голос его заполнил всё пространство залы. — Я старый человек. Я видел многое. Я видел, как рушатся крепости и как бегут армии. Но сегодня…

Он сделал паузу, обводя взглядом своих генералов, которые теперь смотрели на аппарат с суеверным уважением.

— Сегодня я увидел, как исчезло расстояние.

Он подошёл ко мне. Я инстинктивно выпрямился, готовый к любому вердикту.

Каменский протянул руку.

— Благодарю за службу, Егор Андреевич.

Я пожал его руку, чувствуя, как колоссальное напряжение последних месяцев, дней и особенно этих десяти минут начинает отпускать, оставляя после себя звенящую пустоту и невероятную лёгкость.

— Служу Отечеству, Ваше Высокопревосходительство.

Он кивнул. — Именно Отечеству. Вы дали нам меч, Воронцов. Длинный меч. Теперь наша задача — не дать ему затупиться.

Он резко повернулся к свите.

— Генерал Ливен!

— Я, Ваше Высокопревосходительство! — встрепенулся сухопарый.

— Подготовить приказ по армии. С сего дня телеграфная линия Москва-Тула считается действующим военным объектом первой категории. Охрана — как у пороховых складов. Любая попытка порчи имущества — военно-полевой суд на месте.

— Слушаюсь!

— Генерал Земцов!

— Я!

— Выделить финансирование на продолжение строительства. В полном объёме. И добавьте ещё двадцать процентов на непредвиденные расходы. Пусть строят до Смоленска. Нет, до Вильно!

— Будет исполнено!

Каменский снова посмотрел на меня. В его глазах плясали бесенята.

— А насчёт «верификации», Воронцов… Вы были правы. Минута задержки — это ничто по сравнению с сутками или неделями скачки. Я был неправ, торопя вас. Но на войне я буду торопить ещё сильнее. Привыкайте.

— Я привыкну, — улыбнулся я. — Главное, чтобы ваши адъютанты успевали читать.

Фельдмаршал хохотнул — коротко, басовито.

— Успеют. А не успеют — научим. Или заменим.

Он надел перчатки, снова становясь грозным командующим.

— Иван Дмитриевич, — кивнул он главе Тайной канцелярии. — Зайдите ко мне завтра в штаб. Обсудим… безопасность. Я хочу знать, кто пытался скупить гуттаперчу. И я хочу, чтобы этот человек пожалел, что вообще родился на свет.

— Он уже жалеет, Михаил Фёдорович, — мягко ответил Иван Дмитриевич. — Уверяю вас.

Каменский развернулся и направился к выходу. Свита, звеня шпорами и шелестя мундирами, потекла за ним. Двери захлопнулись, отсекая нас от мира большой политики и оставляя в тишине нашей победы.

Секунду мы стояли молча, не веря, что всё закончилось.

А потом комнату взорвал крик.

Это орал Александр. Он подпрыгнул, ударил кулаком воздух и заорал что-то нечленораздельное, полное дикого восторга. Николай сполз по стене на пол, плечи его тряслись — то ли от смеха, то ли от беззвучных рыданий.

Ефрейтор Прохоров, всё ещё сидевший за ключом, медленно поднял руки, посмотрел на свои пальцы, словно не узнавая их, и широко, по-детски улыбнулся.

Иван Дмитриевич подошёл к столу, где стояла забытая кем-то фляга с водой, и сделал долгий глоток прямо из горлышка.

— Ну, Егор Андреевич, — сказал он, вытирая губы. — Вы умеете устраивать представления. Я чуть не поседел, пока ждал этот ответ.

— Я сам чуть не поседел, — признался я, чувствуя, как ноги наконец-то перестают дрожать. — Но мы сделали это.

Я подошёл к окну. Метель улеглась. Над Москвой пробивалось солнце, играя на золотых куполах. Город лежал перед нами, огромный, древний, и теперь — связанный невидимой нитью с остальной страной.

Мы победили расстояние. Мы победили время.

Я прижался лбом к холодному стеклу.

— Николай, — сказал я тихо. — Отбей в Тулу. «Экзамен сдан. Всем спасибо. Всем водки. Соболеву — спать сутки».

— Готовьте списки на награждение, Егор Андреевич, — с улыбкой сказал Иван Дмитриевич. — Всех. От этого бравого ефрейтора до последнего землекопа, что долбил мерзлую землю. Россия должна знать своих героев.

* * *

Эйфория победы выветрилась быстрее, чем запах пороха на ветру. Я ещё не успел допить остывший чай, который мне сунул заботливый Николай, как дверь снова распахнулась. На пороге стоял адъютант Каменского — молодой, подтянутый, с лицом, не выражающим ничего, кроме служебного рвения.

— Господин Воронцов, — щёлкнул он каблуками. — Его Высокопревосходительство ожидает вас в своём кабинете. Немедленно.

Иван Дмитриевич, который в этот момент раскуривал трубку у окна, замер с горящей лучиной в руке. Мы переглянулись. «Немедленно» после триумфального ухода обычно означало две вещи: либо награду, либо плаху. Но Каменский