Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 - Ник Тарасов

Я замер у двери.

— … Спасибо за Тулу. Это было красиво. А теперь идите и сделайте мне грязно, кроваво, но эффективно.

* * *

Я вышел из кабинета, шатаясь, как пьяный. В коридоре меня ждал Иван Дмитриевич. Он посмотрел на моё лицо, на скомканный лист в моей руке, и всё понял без слов.

— Смоленск? — спросил он тихо.

— Смоленск, — выдохнул я. — Через неделю начало.

Глава Тайной канцелярии покачал головой, но в его глазах не было сочувствия. Только холодный расчёт.

— Что ж, Егор Андреевич. Поздравляю с повышением. Кажется, мы вступаем в большую игру.

— Мы вступаем в ад, Иван Дмитриевич, — ответил я, пряча приказ в карман. — В ледяной ад.

— Зато в хорошей компании, — усмехнулся он. — Идёмте. Нам нужно выпить. И начать планировать невозможное. Ведь именно это у вас получается лучше всего.

* * *

Коньяк в бокале был тёмным, густым и пах так, словно вобрал в себя солнце южной Франции, которого нам так не хватало в этой заснеженной Москве. Иван Дмитриевич крутил пузатый снифтер в пальцах, глядя на янтарные блики, отражающиеся от пламени свечи. Мы сидели в его временной резиденции — небольшом, но уютном особняке на окраине, куда сбежали от штабной суеты и тяжелого взгляда Каменского.

— Смоленск, — задумчиво произнёс глава Тайной канцелярии, словно пробуя слово на вкус. — Больше трехсот вёрст, Егор Андреевич. По болотам, лесам и буреломам. Зимой.

Я сделал глоток. Жидкость обожгла горло приятным огнём, немного проясняя мысли, которые последние полчаса метались в голове, как испуганные птицы.

— Это безумие, — сказал я прямо. — И вы это знаете, Иван Дмитриевич. Каменский — великий стратег, но он видит карту, а не землю. Он видит красную линию от Москвы до границы, а я вижу промерзший грунт, который не берет лом. Я вижу людей, которые будут умирать от воспаления легких, пытаясь выполнить план.

Иван Дмитриевич усмехнулся, но глаза его оставались холодными.

— Фельдмаршала не интересует цена, Егор Андреевич. Его интересует результат. И он прав. Если Наполеон перейдет Неман, а мы будем слепы и глухи, цена будет куда выше. Тысячи замерзших землекопов — это ничто по сравнению с разгромом армии.

— Я не о гуманизме сейчас, — отмахнулся я, ставя бокал на стол. — Я об эффективности. Каменский хочет, чтобы я лично командовал стройкой. Чтобы я мотался по лесам, орал на унтеров и проверял, как вбивают колышки.

Я встал и прошелся по комнате.

— Но я не прораб, Иван Дмитриевич. И не полковник инженерных войск, хоть мне и суют этот чин. Я инженер. Изобретатель. Организатор производства. Если я увязну в болотах под Смоленском, кто будет делать аппараты? Кто наладит выпуск провода в промышленных масштабах? Кто обеспечит эти тысячи верст изоляторами?

Иван Дмитриевич внимательно посмотрел на меня.

— Вы предлагаете саботаж?

Глава 13

— Я предлагаю разделение труда, — жестко ответил я. — Каменский дал мне карт-бланш. Отлично. Но давайте используем его с умом. У нас есть инженерные войска. У нас есть полковники и генералы, которые умеют строить редуты и мосты. Они знают устав, они умеют держать дисциплину, они умеют гнать солдат на убой, если надо. Это их работа.

Я подошел к столу и ударил ладонью по столешнице.

— Пусть они строят. Пусть армия тянет линию. Это их стихия. А я… я дам им то, чего у них нет. Я дам им «железо». Я вернусь в Тулу и превращу завод в мануфактуру государственного масштаба. Я завалю их проводами, аппаратами, батареями. Я создам учебный центр, который будет штамповать телеграфистов сотнями, а не десятками.

Иван Дмитриевич сидел в кресле, глядя на меня, прищурившись.

— Вы хотите снять с себя ответственность за сроки?

— Наоборот. Я хочу взять на себя ответственность за то, что без меня рухнет. Если я буду в лесу, завод встанет. А если встанет завод — встанет и стройка, сколько бы солдат вы туда ни нагнали. Нечем будет соединять столбы.

Он помолчал, обдумывая мои слова. В тишине слышалось лишь потрескивание дров в камине.

— Логично, — наконец произнес он. — Инженерные части действительно справятся с установкой столбов лучше гражданских. У них есть структура. Но Каменский хочет видеть вас на передовой. Он верит в вашу… магию.

— Магия — это логистика, — парировал я. — Объясните ему это. Мы пойдем к нему вместе. Утром. Пока его гнев остыл, а разум еще ищет решения. Мы предложим ему сделку: армия строит, я обеспечиваю. И мы оба — вы и я — осуществляем общий надзор. Ревизии. Постоянные проверки. Если где-то застрянут — я приеду и решу проблему. Но мое место — у станка, а не у лопаты.

Иван Дмитриевич допил коньяк и поставил бокал.

— Рискованно. Он может решить, что вы трусите. Пытаетесь сбежать в теплый кабинет.

— Пусть решает, что хочет, — я чувствовал, как внутри поднимается холодная решимость. — Главное, чтобы он понял: так мы дойдем до Смоленска. По-другому — застрянем под Можайском.

— Хорошо, — кивнул глава Тайной канцелярии. — Утром идем к нему. Но говорить будете вы. Я лишь поддержу… если сочту аргументы убедительными.

* * *

Утро в штабе Каменского начиналось рано. Когда мы вошли в приемную, адъютанты уже носились с бумагами, как ошпаренные. Фельдмаршал был у себя, и, судя по рыку, доносившемуся из-за дверей, он был в «рабочем» настроении.

Нас впустили сразу. Каменский стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на плац, где маршировали солдаты.

— А, чудотворцы, — прогудел он, не оборачиваясь. — Пришли просить отсрочку? Или денег мало?

— Пришли предложить, как выполнить ваш приказ быстрее, Ваше Высокопревосходительство, — спокойно ответил я.

Каменский развернулся. Его взгляд был тяжелым, оценивающим.

— Слушаю.

Я глубоко вздохнул. Сейчас или никогда.

— Михаил Федорович, вы назначили меня строить линию. Но если я буду лично руководить установкой каждого столба, мы проиграем. Я один. А верст — тысячи.

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю передать строительство тем, кто умеет это делать профессионально. Инженерным войскам. Полностью. У вас есть офицеры, саперы, понтонеры. Они уже обучены, они дисциплинированы. Передайте стройку под командование инженерного корпуса. Пусть каждый участок возглавляет кадровый военный.

Каменский нахмурился.

— Вы хотите умыть руки, Воронцов?

— Я хочу развязать