Сто жизней Сузуки Хаято - Мария Александровна Дубинина

еще хуже, угрюмого молчания. Что было у него на уме? Какие мысли овладевали им, когда он смотрел так задумчиво и потерянно? Ишинори не знал, и это было чем-то новым, пугающим. Хаято будто ускользал от него…

Касуми-сан нашлась на кухне. Ишинори окунулся в духоту раскаленных печей, бурлящей в котлах воды, в ароматы вареной и жареной рыбы и терпкого маринада. Все готовились к обеду, и, несмотря на давящую атмосферу после кончины Мацуды Кодзи, Окамото явно не собирался соблюдать положенный траур. Скорее уж, про себя усмехнулся Ишинори, праздновал, что его собственная жизнь осталась при нем. Жалкий человек этот Окамото Такаюки. Лучше бы мучительная смерть постигла сегодня утром его.

– Касуми-сан, – позвал он пожилую служанку. Женщина подошла и учтиво поклонилась.

– Чего желает юный господин? Обед будет подан вовремя.

– Это не касается обеда. Просто я искал Ютаку, но, похоже, мне померещилось, что он зашел на кухню.

Женщина всплеснула руками.

– Ютака? Так разве ж он отойдет сейчас от господина? Такое горе случилось. Наверняка господин очень расстроен.

Ишинори с готовностью закивал.

– Верно, ужасающее происшествие! Так Ютака всегда находится подле хозяина?

– Это его долг, – важно ответила Касуми-сан. – С тех пор, как господин привел его еще мальчишкой. Кем бы он был, если б не Окамото-сама?

– Так он сирота?

– Да нет вроде бы… Но уж по-всякому в поместье под крылом у господина лучше. Ютака хоть и упрямился поначалу, глядел исподлобья, потом образумился.

Она была свято убеждена, что служить Окамото Такаюки – лучшая судьба из всех возможных, а сам Окамото – божество во плоти. Только вот откуда у бедного Ютаки синяки на руках и лице сразу после того, как он остался наедине с хозяином, разъяренным промедлением оммёдзи?

Разумеется, говорить женщине о своих сомнениях он не стал, поблагодарил за беседу и ушел. Теперь ему предстояло найти самого Ютаку и убедиться в своей правоте…

* * *

На этот вечер был запланирован поход в театр семьи У Цзи, знаменитой на весь Чанша мастерством своих актеров. Чтобы купить билет, надо было вставать в очередь, но для дорогого гостя У Цзи Нань всегда открывал двери. В нынешнем году Сузуки Кадзумо, успешный предприниматель из Киото, прибыл в Чанша со всей семьей. Его деньги были вложены в добычу полезных ископаемых на севере за городом, и в целом планы у Кадзумо были далеко идущие. Но настроения в народе гуляли невеселые – люди боялись начала войны между Китаем и Японией. Боялась и жена Кадзумо, но он безмятежно отвечал: «Ничего страшного не случиться».

Сузуки Хаято шел семнадцатый год, но он был настроен куда пессимистичнее отца. Китай стал ему если не вторым домом, то уж точно местом, где у него были хорошие знакомые и куда он приезжал с удовольствием, учил язык, интересовался культурой. И все же в этом году деловая поездка отца вызывала у него только тревогу.

– Тебе идет, сын, – похвалил Кадзумо, увидев Хаято в традиционном чанпао темно-синего цвета. Изумрудно-зеленому шелковому ципао жены тоже достался комплимент, и семья отправилась в театр.

Хаято смотрел в окно нанятой машины с напряженным любопытством. Военных в городе стало в разы больше, чем обычно, а на них, японцев, местные смотрели совсем не так, как раньше. Отец, скорее всего, просто не хотел их пугать, потому что не заметить перемены было невозможно. Почему они просто не остались дома? Что такого ценного в этих шахтах, что оно важнее их жизней?

Водитель высадил их у входа в красивое здание в два этажа с изогнутыми карнизами и множеством красных бумажных фонариков. Их уже ждали, но из очереди других посетителей оперы вдруг отделился человек и зло выкрикнул:

– Что здесь забыли японцы? Убирайтесь с нашей земли!

Хаято сжал кулаки. Сколько бы лет они ни провели в этом городе, им никогда не стать в нем своими. Особенно сейчас.

Они вошли в здание по личному приглашению хозяина, и Хаято перевел дух.

Внутри царила совсем иная атмосфера: праздничная, торжественная, предвкушающая. Их отвели наверх в одну из комнат для особых гостей, и в этот раз Хаято почудилось в этом не доброе отношение, а желание спрятать таких гостей подальше от остальных. Зато с галереи открывался хороший вид на сцену. Люди в нарядных платьях рассаживались за столики, и среди одетых в строгие чанпао и западные костюмы мужчин то и дело мелькали зеленые мундиры солдат. Хаято сам не заметил, как начал нервно постукивать пальцем по подлокотнику резного стула. Музыканты уже расположились за инструментами, раздался гонг, призывающий зрителей к тишине. Потускнел свет, и стали ярче фонарики, гирляндой украшающие галерею второго этажа. Хаято поморщился от сильного запаха благовоний и женских духов.

– Сейчас начнется, – с улыбкой сказал отец.

Хаято отчего-то вздрогнул и обернулся, когда официант неслышно вошел и поставил на столик поднос с чаем. Парнишка был не старше самого Хаято, смотрел в пол, и что-то в нем было странным, неправильным. Может… Да нет, наверное, показалось.

Официант поставил чашку перед отцом и замешкался. Отец был увлечен творящимся на сцене, поэтому Хаято взял его чашку и поднес ко рту.

За секунду до глотка он внимательнее посмотрел на парня и заметил, что глаза у него серые, а густые черные волосы – ненастоящие. Не успело все это сложиться в одно, как горячая жидкость уже полилась по пищеводу, а вслед за этим пришла дикая боль. Хаято выронил чашку и схватился за горло, пытаясь выдавить из себя хоть словечко, но получался только хрип. Музыка внизу набирала обороты, высокий чистый голос актера взвился под потолок.

Хаято повалился со стула и увидел, как официант скрывается за занавесками. Отец звал на помощь, кричала мать. Все еще пели актеры и играли музыканты.

А потом кто-то громко крикнул: «Долой захватчиков!», и в ответ ему раздался одиночный выстрел.

Умирать нельзя. Если Хаято умрет здесь, то станет поводом для политического скандала. Нельзя… Да и родители… будут… они…

Хаято закрыл глаза, и вдруг в голове ярко вспыхнуло имя – Ишинори.

Ишинори. Тот, кто его убил.

Хаято вскинулся, и тесную камеру заполнил звон потревоженной цепи. Голова гудела, и все казалось, что где-то звучит резкая музыка и кричат люди. Это какое-то наваждение.

Вокруг было темно, но за прутьями решетки пылал факел, и постепенно глаза привыкли к тусклому освещению. Хаято был в камере, от стены до решетки – три широких шага, цепь держалась за браслет левой руки и другим концом крепилась к кольцу в полу. Зачем богатому торговцу такие