Галактические происшествия - Полина Липкина

Но и не только на Лепешинскую. Люди, окружавшие Клепу и Лепешинскую, бросились куда-то бежать. Ну и скорость. Бегут, натыкаются друг на друга, бегут, натыкаются на неводимую преграду, пытаются ее ломать, бегут в другую сторону, сбивают друг друга с ног. И зачем? Ясно же, стенку-невидимку не поломаешь.

Широко раскрытые рты, как у рыб, вытянутых на сушу. Только рыбы молчат, а эти – громко орут. Да, точно орут. А она и не заметила сразу. Но зачем они орут и зачем мечутся?

Лепешинская подняла руки и из них вырвался свет. Синий, зеленый, красный. Красный, зеленый, синий. И еще фиолетовый вроде бы. И коричневый. Лучи света поднялись вверх, покружились в небольшом водовороте и образовали купол, закрывающий всю площадку, на которой собрались директор, Лепешинская, Клепа и другие наблюдатели. А наблюдателей, оказывается, было немало. Даже парочка студентов поблизости околачивалась.

– Можете не кричать, – сказала Лепешинская. – Или, если хотите, можете кричать, как вам больше нравится. Все равно вас никто не услышит. Я об этом позаботилась.

Лепешинская вновь подняла руки и вновь преобразилась. На этот раз она превратилась в скелет. Обычный человеческий скелет, и только через несколько секунд Клепа вспомнила, что этот скелет уже являлся ей в странном видении. Которому она, конечно, не придала значения. Ну разумеется.

Скелет между тем встал в третью позицию, сделал несколько балетных па и закончил их плавным арабеском.

Скелет танцует. Да, и это тоже знакомо.

Скелет сделал еще несколько танцевальных движений. А это уже не балет, просто какой-то танец. Непонятно только, какой. Надо же, и о чем только она, Клепа, сейчас думает?

Скелет остановился, посмотрел на зрителей своими пустыми глазницами и сказал:

– Я вас всех уничтожу.

А потом скелет, то есть Лепешинская, снова преобразовался. Теперь это было опять нечто более похожее на Татьяну Лепешинскую. Собственно, Лепешинская и Лепешинская, только с когтями, клыками и вроде бы собою побольше.

– Я вас всех уничтожу, и я могу объяснить, почему, – вновь на новый лад повторила Лепешинская.

Несмотря на когти, клыки и размеры она как две капли воды походила на обычную вздорную бабенку, закатившую бурную сцену пополам с истерикой мужу. Или подруге, если мужа не оказалась рядом. Или кому угодно еще, кто только подвернулся под руку.

– Этого не может быть, – лихорадочно подумала Клепа. – Она просто болтает. Сейчас она расскажет нам всем о своей тяжелой жизни, а потом вновь примет свой нормальный вид, и мы будем отпаивать ее горячим чаем с валерьянкой. У меня в лаборантской, наверное.

– Я вас всех уничтожу, – третий раз повторила Лепешинская и вновь выпустила из своих рук струи света. На этот раз явно пополам с огнем. Короткий вскрик. Падение чего-то тяжелого. К ногам Клепы подкатилась человеческая голова и замигала глазами. Клепа узнала голову. Ее владелец был студентом Клепиной группы; законченный двоечник, но двоечник добродушный и веселый. Голова вновь мигнула, откатилась и после еще одного направленного в ее сторону луча света приросла к своему собственному телу. Значит, он живой? Лепешинская все-таки не хочет никого убивать, только пугает? Глаза закрыты, но это и неудивительно после такого стресса. Клепа услышала свой собственный крик, длинный и пронзительный.

Он звучал долго. Но в конце концов Клепин (или не только Клепин?) вопль закончился. Наступила тишина. Снова заговорила Лепешинская.

– Я уничтожила одного и скоро я уничтожу вас всех. Однако сначала я вам объясню, почему я вас уничтожу, – произнесла Лепешинская уже более спокойным тоном. Теперь она вроде бы немного успокоилась.

– Хотя история эта длинная, – продолжила Лепешинская. – Впрочем, наверное, можно и в двух словах рассказать. Нет, а вы как думали? Вы будете все время ставить мне палки в колеса, а я буду молчать? – Лепешинская с возмущением посмотрела на директрису. – Я устроилась в этот техникум специально, ради Нескоромного. До этого я работала в больнице медсестрой, и это было удобно, у меня всегда была под рукой свежая кровь. Свежая, самого лучшего качества, на любой вкус и настроение, пей – не хочу. И я увольняюсь, устраиваюсь на работу сюда и что же? Вам мало того, что мне и крови тут попить практически нельзя – я уже думала, что я тут, видимо, опять умру… вам этого мало, вы мне еще и ставите палки в колеса и мешаете выйти замуж за Нескоромного, который уже на мне почти совсем женился! Это ж надо! – Лепешинская, очевидно, вновь начала заводиться. – И после этого вы удивляетесь тому, что я хочу вас всех убить? – задала риторический вопрос Лепешинская. Лепешинская вздохнула и немного помолчала.

– Ладно, расскажу я все с самого начала, Значит, так.

Как я уже говорила, я уже умерла, – Лепешинская начала свой рассказ. – Умерла я давно – лет 10 назад. Родилась я тоже давно – еще до войны. И молодость моя пришлась на время послевоенное. Вы понимаете, что это значит? – Лепешинская, которая говорила уже почти спокойно, снова заорала. Почти истошно. – Вы понимаете, что это значит? Вы не понимаете! Мужчин кругом не было! Совсем! – Лепешинская сделала крохотную паузу и продолжила чуть спокойнее. – То есть совсем – совсем мало их было. На войне их поубивали, почти всех. Так что в той моей жизни мужчин у меня не было, совсем не было, так я ни с кем и не переспала, даже и один раз. А ведь я красивая…

«Как это так, – ошеломленно думала Клепа. – Как это мужчин не было? Голод был, инвалиды были, это да. Но мужчины-то были… Иначе откуда бы появилась сама Клепа? Ее мама вышла замуж за ее отца как раз после войны, и все мамины подружки – ровесницы ее мамы были замужние, не специально же она таких выбирала? Или специально?»

– Я красивая, – продолжала между тем Лепешинская. – Что, скажете нет, что ли? Я знаю, что я красивая. Сейчас я такая, какой была в той жизни лет в 30, пожалуй. Но я долго красивой оставалась. И вкус у меня есть, одеваюсь я хорошо. Я и тогда хорошо одевалась, несмотря ни на что. Я шить умею, я просто замечательно умею шить, между прочим.

Лепешинская сделала короткую паузу и вызывающе посмотрела на слушателей. Она говорила правду. Она действительно была красива. По крайней мере, в этой своей жизни.

– Когда мне было уже за тридцать, – продолжала между тем Лепешинская, – я решила отделаться от девственности. Хоть как-то. Хоть с кем-то. Но это оказалось не так просто. Сама не знаю, почему. Желающие