Галактические происшествия - Полина Липкина

Демоница по-прежнему смотрела на зародыша. Это случай. Другого может и не представиться.

Вадим сделал шаг. Второй. Идти надо было не только быстро, но и бесшумно. Лучше более бесшумно, чем более быстро. Наверное. Третий шаг. Четвертый. Пятый. Вот и маска. Теперь обратно. Все сначала – первый, второй шаг, третий. Четвертый. Пятый. Все, что ли? Он уже тут, за порогом? Надо же…

Вадим отдышался, пару раз выматюгался и посмотрел на маску внимательнее. Ничего особенного, маска как маска. Ладно, и что с ней теперь делать? Видимо, ее надо как-то разломать. Или хоть как-то ей повредить. Как?

Вадим положил маску на пол, забрал у Ростовской зажигалку. Приложил горящую зажигалку к маске. Посмотрел на зомби. Ничего. Ровным счетом никакого эффекта. Что же, получается, зря он чуть не подох? Стоп. По крайней мере, он живой, хуже тоже никому не стало. Надо подумать, что еще можно сделать с этой чертовой маской. Булавкой ее, что ли, уколоть? По крайней мере, вроде бы, в сказке именно так уничтожали кощеево яйцо. Вместе с Кощеем. Вадим забрал у Ростовской булавку (к счастью, она у нее нашлась) и нацелился ткнуть ею прямо в лежащую на полу демоническую хреновину. Куда-то между глазниц. Случайно он глянул на демоницу. Та стояла и смотрела прямо на Вадима. Просто стояла и смотрела. То ли он не мог причинить ни ей, ни маске никакого вреда, и демоница о том знала, то ли… Вадим с силой ткнул булавкой в маску. С силой и с наговором. Что-то вроде – «пускай она уберется туда, откуда пришла, и жарится там дальше». Вадим подумал, что со словами будет вернее. Хотя, конечно, нужных слов он не знал и знать не мог, однако и повредить они тоже не могли.

Демоница осталась стоять, как стояла, только стала она теперь вроде бы более прозрачной. Через пару секунд она превратилась в скелет. На этот раз – в скелет, слегка прикрытый прозрачной белой фатой, по краям расшитой крупными жемчугами. Потом опять перетекла в женщину – уже без клыков и когтей. Потом опять в скелет. Потом опять в женщину. И наконец на этой женщине словно бы растаяли одежды, и она предстала перед Вадимом совсем, абсолютно голая, постояла так пару секунд и растаяла вся. Полностью. Более о ней не напоминало ничто и ничего. Только маска.

* * *

Клепа выскочила из ошалевшего от растерянности спортзала первая. Заскочила к себе, схватила одежду. Выбежала на улицу. Бросилась чуть ли не грудью на проезжавшее мимо такси. Поехала домой. Ей надо было убедиться, что там все в порядке. Что все живы-здоровы. Все. И дочь, и мама, и отец, и бабушка. Скорее, скорее. Да что же он так плетется, черт побери?

Когда Клепа вбежала наконец к себе в квартиру, и мать, и отец были еще на работе. Разумеется. Где они еще могли быть в это время дня?

Дома сейчас находились лишь дочь и бабушка – ее, Клепина, бабушка, а ее дочке – прабабушка, значит. Бабушка как раз в этот день затеяла печь пирог с корицей, а Ярославна ей в этом активно помогала. Можно даже сказать, как выразилась бабушка, Ярославна сама испекла пирог. Но дочь была с ней не согласна. Не согласна и недовольна. Воспользовавшись появлением мамы, она принялась возмущенно жаловаться ей на поведение бабушки. Как это так – ей, Ярославне, не позволили поставить пирог в духовку! И вытащить его оттуда тоже не позволили! Ну почему! Она же хочет сама испечь пирог, на этот раз по правде испечь, она же давно говорила… Тут Ярославна прервалась. Прервалась потому, что Клепа порывисто подхватила ее и с силой стала сжимать в объятьях. Ярославна громко заплакала. Неудивительно – Клепиного порыва испугался бы и взрослый. Клепа продолжала сжимать в объятьях дочь. Ей не хотелось ее отпускать. Ей хотелось держать ее, держать… и рыдать вместе с ней, может, еще громче, чем она, в голос. Подбежавшая бабушка еле-еле забрала у Клепы Ярославну.

– Бабушка, ни в коем случае не позволяй ей вынимать хоть что-то из духовки! – крикнула Клепа.

– Я что, дура, что ли? – обиделась бабушка.

Но Клепа ее не слушала. Клепа выбежала за дверь, вновь поймала такси и поехала на работу. Никакого другого, лучшего места она для своей поездки не придумала, а ехать куда-то ей хотелось. Она и ехала. Она ехала, и перед ее внутренним взором разворачивались странные образы и картины, совсем как тогда, в начале полярной ночи. Только теперь Клепа знала – они не плод дурного самочувствия и северного климата. Ее руки прикасались к таинственной маске, так что ничего странного нет в том, что порою ей позволение знать нечто, неведомое другим. И сейчас она знала – знала, что над Мурманском, высоко, вне предела человеческого взгляда, кружит и будет кружить головастик-зародыш – Незачатый и Нерожденный. И он будет так кружить год за годом, каждую полярную ночь, лишь только после праздника Солнца улетая далеко на юг, в жаркие страны. В Египет, а может быть, еще далее, на юг Африки. Вот так будет. И так есть.

А сама Клепа ехала все дальше и дальше, и плакала, плакала, плакала…

* * *

Вот, собственно, и все. После поспешного ухода Клепы из спортивного зала там не произошло ничего особенного – обычные в таких случаях крики, слезы, истерики и столбняки.

Только Вадим отобрал пресловутую маску у директора техникума Ларисы Петровны Казаковой – она попыталась под шумок спрятать ее в карман.

– Что вы себе позволяете? – тут же, как ни в чем не бывало, расшумелась директор. – Как вы себя ведете? Вы разве не понимаете, что это очень важная вещь, имеющая серьезное значение? Разве вам непонятно, что предмет, изъятый у вампира, крайне важен для общества? Вы разве не понимаете, что этот предмет надо как следует спрятать? Разве вам непонятно, что спрятать его как следует может только серьезный руководящий работник?! Может и должен как следует спрятать! Это моя обязанность как директора, я директор!

– Лариса Петровна, конечно же, эту вещь надо спрятать, – миролюбиво ответил ей Вадим. – Вот я и спрячу. В лучшем виде спрячу. Я ее в Баренцево море брошу, в Кольский залив. В Баренцевом море даже радоактивные отходы хоронят, так уж тем более и маску там навеки спрятать можно. Самое ей и место.