Галактические происшествия - Полина Липкина

Ариэлю вернуть разум отцу моему Алонзо, брату своему Антонио и дяде моему Себастьяну. И получив вновь свой разум, поняли они, сколь дурно они поступили в свое время, низложив Просперо с его законного престола. А поскольку брак Миранды, дочери Просперо, со мной, сыном короля Неаполитанского, был к той минуте делом уже решенным и сговоренным, то и возвращение Просперо на трон его виделось теперь делом совсем легким.

И тогда мы собрались в дорогу. В обратную дорогу.

И взошли все мы на корабль, который заброшен был бурею к сиим загадочным берегам, но который волею хозяина Ариэля не пострадал от бури совершенно; взошли все мы на него и отправились в путь. Ариэлю было велено надувать паруса попутным ветром. Это была его последняя служба. Затем он должен был получить свободу. Так сказал ему Просперо.

Между тем наше плавание длилось и длилось.

Мы шли мимо высоких берегов, сугубая мрачность коих нас пугала, мимо жемчужно-светлых островов, по которым расхаживали дивные птицы-павлины, мимо огромных черных воронок воздушного смерча, которые, казалось, затягивали в себя все сущее, но которые почему-то даже и на волос не сдвинули нас с нашего пути. Мы шли мимо стай золотистых рыб, которые вели хороводы-танцы под волнами, у самого края воды и воздуха, а затем временами оборачивались птицами и продолжали хороводы-танцы уже над линией моря. Мы шли мимо острова, над которым высоко и зловеще поднималось жерло потухшего вулкана. Мы шли и шли по синему морю, а дорога все не кончалась. Но вот наконец мы приблизились к Неаполю. К Неаполю, где решено было вторично отпраздновать мою и Миранды свадьбу. До прибытия нашего в сей город оставался один лишь день и одна лишь ночь.

Ранним вечером того дня мы вновь миновали воронку черного смерча. И хотя мы знали, что не в ее силах затянуть нас в свою зияющую пасть, все же никто из нас не мог избежать ужаса. Лишь один Просперо, казалось, не испытывал и малейшего испуга. Он стоял на наветренной стороне правого борта и пристально смотрел на смерч. Очень пристально. Словно бы думал о чем-то. Словно бы что-то решал.

И вот, словно бы что-то уже решив, Просперо поднял руку и сделал Ариэлю, духу воздуха, своему слуге, некий знак. И в тот же миг корабль повернулся и направился прямо в смерч.

Мы не успели даже прийти в ужас, больший, нежели тот, который вызывало у нас ранее зрелище смертельной воронки, когда мы увидели себя в огромном черном пространстве, наполненном светящимися огоньками. Звездами – как стало ясно еще через миг. Только здесь они были куда ярче, чем мне когда-либо до того доводилось видеть.

И эти звезды не мигали. Целую минуту не мигали. А потом – словно бы разом заморгали своими ресницами, забрызгали лучезарной росой из очей, затанцевали непонятный танец, а чуть позже – выстроились в два ряда, которые тут же изогнулись, объединились и образовали сияющий туннель. Туннель, в который нас тут же и засосало, как засосало чуть ранее в воронку воздушного вихря.

Засосало – и выплюнуло нас – на сей раз – в местность светлую и лучистую, полную цветов, многоразличных и прекрасных. Там мы и остались.

Эта земля была воистину красива.

Нигде и никогда я не видел так много столь дивных и столь разных цветов, благоухающих радостью.

За цветами этими смотрел и цветы эти высаживал многоопытный садовник. Садовник был не человеком, не духом и не зверем, но неким непонятным существом, высоким, странным и очень добрым. Высшее удовольствие своей жизни садовник находил в том, чтобы сажать цветы и ухаживать за ними.

Цветы же он высаживал как обычным способом, так и распыляя изо рта начатки той земли, а кроме того, надо полагать, и еще каким-то образом.

Итак, приютившая нас земля была красива и волшебна, хозяин ее был добр, так что мы, несмотря на разлуку с милой родиной, чувствовали себя счастливыми.

Что до Просперо, то он как будто бы не обращал ни на нас, ни на садовника никакого внимания. Просперо часами читал свои книги и часами же обследовал новонайденную землю. Он вооружился лупой и, казалось, пытался осмотреть с ее помощью каждый вершок.

Надобно тут еще сказать, что место, в котором мы очутились, представляло из себя остров; очень большой, но все же не более чем остров. Он был окружен океаном, и похоже, что, кроме острова и океана, на планете этой ничего не было. Да, именно что на планете. Отец мой сказал мне, что мы, судя по всему, очутились на иной планете, на одной из планет нашего солнца, на одной из тех, о которых писал в своем ученом труде Николаус Коперник. А может быть – на одной из тех планет, о которых писал Джордано Бруно, тот самый Джордано Бруно, которого многие обвиняли в ереси и даже в сатанизме. На одной из множества планет среди множества звезд. Множества, о котором говорилось в сочинении неистового итальянца, в которое мне как-то довелось мельком заглянуть. Однако сатанист Бруно или нет, но, как разумно сказано, Господь наш порою открывает нам истину самыми неисповедимыми путями, так что, вполне возможно, что итальянец был прав, и существуют и иные галактики, и иные миры, и пребываем сейчас мы – в одном из иных миров.

В ином мире, в иной галактике, на иной планете.

Так сказал мне отец, и это все он заключил из слов Просперо, из слов Ариэля и из того, что он видел сам. И я согласился с отцом.

Просперо же между тем перестал читать книги и начал преобразовывать остров по некоему, очевидно, недавно им придуманному, плану.

Он изменял русла рек, осушал болота, сажал леса. А также вырубал леса и заболачивал луга. В зависимости от того, чего требовал в том или ином месте и в том или ином случае его сложный план.

Он произвел две сообщающиеся пустыни, жаркие и без единого оазиса. Они странно сочетались с общим соприродным этой местности климатом, очевидно, тут не обошлось без магии. Но, так или иначе, он их произвел, и пустыни эти были воистину пусты, и казалось, кроме песка, там ничего не было. Не было там, разумеется, и цветов. И на всем острове цветов стало значительно меньше, большую их часть Просперо извел во исполнение своего таинственного замысла. Доброго садовника, который пытался защитить цветы, Просперо легко одолел и посадил в ящик. Наверное, навсегда. Садовник мешал Просперо, садовник не мог