Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

— Все вокруг рассчитывают, что всё пойдёт по плану — оборудование поступит согласно графикам, будут работать заводы, ходить поезда, не случится ничего чрезвычайного, и сырьё, к примеру, будет поступать бесперебойно. А я каждый раз пытаюсь представить обратное.

— То есть?

— Что случится, если эшелон угодит под бомбёжку? Если завод эвакуируют? Если нам не хватит кислоты для гидролиза? Если в госпитали перестанет поступать спирт, а раненых, напротив, станет больше? Если…

Я сделал выразительную паузу.

— Это просто привычка технолога, товарищ Петельников. Нас этому учили. Любой аппарат проектируют не только на нормальный режим, но всегда оставляют запас прочности. Если совсем простыми словами, то инженер обязан думать, что произойдёт, если лопнет трубка, заклинит клапан или остановится насос. И, если заранее предусмотреть всякие случайности, их очень часто удаётся предотвратить.

И, глядя на Петельникова в упор, я закончил простой фразой:

— По-моему, война тут ничем не отличается.

Глава 14

28 июня 1941 года

Разговор с Климом Петельниковым закончился странно, если вообще можно сказать, что он именно закончился, в чём я лично сомневался.

Товарищ старший лейтенант госбезопасности многозначительно хмыкал, выслушав меня, и попрощался, вновь пообещав «продолжения беседы». Сам Петельников, будучи официально «помощником директора по найму и увольнению», ни в какую эвакуацию не собирался.

Ну и ладно. Я выбросил его из головы, хватало других поводов поразмыслить.

Утром я первым делом отправился смотреть чашки с рассевом моих дрожжей.

Суббота здесь была обычным рабочим днём, полным, восьмичасовым, — но институт продолжал быстро пустеть; просто удивительно даже, как быстро уходила из него жизнь. Из лабораторий выносили последние ящики, в коридорах толклись незнакомые люди из транспортных контор, кто-то бегал с накладными и путевыми листами, а в мастерских разбирали то оборудование, что должно было отправиться на Урал.

Мне, однако, сейчас было не до эвакуации — в термостате стояли мои посевы.

Я вымыл руки, надел халат, зажёг спиртовку и принялся одну за другой просматривать чашки.

Условия для штамма вышли и впрямь «максимально приближенные к боевым».

Среда получилась отвратительной. Не полностью нейтрализованный гидролизат из наших опилок я очистил лишь самым примитивным способом, ничего похожего на нормальную подготовку субстрата не проводил, содержание сахаров было куда ниже обычного — оросительный метод и впрямь давал куда более низкий выход глюкозы; в общем, не среда, а мучение одно.

В прежней жизни такой эксперимент выглядел бы совсем иначе. Я контролировал бы одержимое примесей, определил бы все возможные ингибиторы — вещества, способные подавлять рост дрожжей, — прогнал бы пробы на масс-спектрометре и точно знал бы, с чем имею дело.

Но здесь у меня штамм должен был быть способен расти в любых руках, даже самых неопытных, и на любой среде — ну, почти на любой. В общем, здесь у меня имелись только чашки Петри, и занимался я сейчас старомодной селекцией.

Первая, вторая, третья чашки оказались девственно чисты.

На четвёртой выросла плесень, и я с досадой отставил её в сторону. Пятая, шестая, седьмая — и ничего.

Я уже начал подозревать, что все мои надежды на коллекцию института оказались беспочвенными, когда на следующей чашке заметил маленькую беловатую точку. Пригляделся, повертел, посмотрел на просвет — нет, не пыль (я аккуратно работал, руки-то помнят) — колония, самая настоящая.

Но — одна-единственная. Маленькая, круглая, беловато-кремовая, с ровным краем. На плесень не похожа. На бактериальную колонию тоже, хотя по одному внешнему виду судить, конечно, нельзя.

Дрожжи? Заветный штамм, полученный с первого же захода?.. Очень хотелось бы в это верить.

— Ну, здравствуй, — вырвалось у меня.

Хотя стоп, радоваться рано.

Я работаю на столе, обжигаю по старинке стекло в пламени спиртовки — а не в стерильном боксе с автоматическим контролем чистоты воздуха.

В чашке могло вырасти что угодно, а даже если это действительно были дрожжи, одна случайно выжившая колония ещё ничего не доказывала.

За неимением гербовой пишем на простой; я приготовил препарат и сел к микроскопу, навёл резкость — да, дрожжи, они самые. Клетки вполне узнаваемы, нормальной морфологии, овальные, местами почкующиеся. Не сказать даже, что сильно примучены неоптимальной средой.

Из всех культур, которые мы с Леной нашли в коллекции, из всех посевов на моём отвратительном гидролизате выросла одна-единственная колония.

Мало ли это? — отнюдь нет, это гораздо больше, чем ничего.

По сути, первый этап селекции гидролизат уже провёл — всё, что не выдержало присутствия продуктов разложения древесины, сгинуло, а передо мной находился организм, который по какой-то причине сумел выжить и начать расти.

Теперь предстояло точно выяснить, случайность это или или и впрямь свойство штамма.

Удлинил фитиль на спиртовке, сделав пламя выше, приготовил пробирки со свежей средой. Теперь мне надо получить достаточное количество исходного штамма, и только после этого двинуться дальше.

Я обжёг петлю, быстро остудил, погрузив в агар, осторожно приподнял крышку чашки и снял материал с края колонии; ещё несколько минут и пробирки засеяны.

Это хорошо, но недостаточно. В конце концов, растить можно и имеющиеся штаммы (как поступил Шарков моего времени); мне же требовалось больше.

До замыкания блокады оставалось два с небольшим месяца. А потом — тот самый ледяной ад — тридцать тысяч смертей за ноябрь, пятьдесят — за декабрь, по сто двадцать-сто тридцать в январе и феврале; это официально, но всю жизнь я рос с рассказами, что на самом деле погибло куда больше людей, просто они так и не попали в официальные сводки.

Вымершие квартиры, трупы на улицах; жуткие случаи людоедства.

В общем, мне требовался ненаправленный мутагенез. Дело несложное, даже примитивное — культура подвергается воздействию повреждающего ДНК агента, возникают мутации в генах, мы отбираем те, что нам нужны. Были б у меня растения, применил бы колхицин, а так — будем использовать ультрафиолет.

Сама идея никакой фантастикой для сорок первого года не являлась. Действие излучения на наследственность изучали давно, ртутно-кварцевые лампы существовали, достать подходящий источник в Ленинграде было вполне возможно.

Может, он даже тут, в Гидролизном институте, найдётся.

Оставалось понять, как поставить эксперимент; и тут выяснялось, что действовать придётся почти наобум.

Точную дозу облучения не рассчитать, концентрацию клеток можно определить только приблизительно, подсчитывая их вручную в камере Горяева под микроскопом — а интенсивность потока придётся регулировать, придвигая и отодвигая лампу.

Ну и дела. Вот уж воистину, как писали Стругацкие, «разберётся ли эмбриомеханик в верблюжьей упряжке»? Они утрировали, конечно; я вновь вспомнил отца, его