Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

временем стелили салфетки прямо на скамейку. Из корзин появилось «Советское шампанское», бокалы, балык, лимоны, коробка шоколада «Красный Октябрь», и даже виноград. Откуда⁈

— И это ещё не всё! — объявил Берия.

Второй адъютант раскрыл плоский чемоданчик. Внутри рядами лежали красные коробочки с кисточкой на крышке — я эти упаковки уже видел в витрине на Горького и знал цену.

— Красная Москва, — сказал Берия. — Каждой. Держи. И ты держи. И ты.

Он раздавал их сам. Каждой в руки, и каждую при этом брал за плечи и целовал — в одну щёку, в другую в губы. Никто не отказался или особо засмущался! Девушки принимали, благодарили, краснели, смеялись. Одна, совсем молодая, с косой, уронила коробочку, и он поднял её сам, отряхнул и вручил ещё раз, с приговором про то, что руки должны держать не только мяч.

Хлопнула пробка, шампанское потекло в бокалы.

— За «Динамо»! — произнес тост Берия.

— За «Динамо»! — отозвались волейболистки

— За вас, красавицы. Вы страну прославили в Хельсинки, вы её в Москве прославили, а нам, старикам, только глядеть на вас и радоваться. Пейте!

Тренер стоял у стены и держал свой бокал двумя руками. Он не пил. Он смотрел в пол, и лицо у него было ровно такое, какое бывает у человека, который обязан улыбаться и знает, что дальше будет хуже.

Я стоял рядом с ним и понимал, что выгляжу так же.

— А теперь главное! — Берия хлопнул в ладоши. — Сегодня празднуем у меня. Стол накрыт, повар предупреждён, шашлык будет — такой шашлык, каких вы не ели. Автобус у входа стоит, ждёт. Переодевайтесь и поехали!

Наступила заминка.

Короткая, на секунду, но я её поймал — все они на эту секунду посмотрели не на него, а друг на друга, как бы спрашивая — да, нет… Видимо, уже знали, чем кончается подобная вечеринка.

— Лаврентий Павлович, — сказал тренер от стены, и голос у него был как у человека, читающего заявление. — У нас завтра тренировка в десять.

— Отменяется, — сказал Берия, не поворачиваясь. — Девушкам надо отдохнуть.

И вот тут капитанша, тряхнув грудями, покачала головой:

— Спасибо, Лаврентий Павлович. Я не поеду. У меня завтра сборы по лёгкой атлетике, в семь на вокзале.

Она сказала это не вызывающе. Просто сообщила факт, глядя ему в лицо, и продолжила запихивать кеды в сумку.

Секунды две ничего не происходило, министр переваривал информацию.

— Ай, жаль, — сказал Берия. — Ну, сборы — святое. Спортивный режим. Кто ещё на сборы или не может?

Еще несколько девушек отказались. Зато четверо согласились!

— Ну вот и хорошо, — сказал Лаврентий Павлович. — Две минуты вам, ждем.

Мы вышли в коридор. Он был в прекрасном настроении, взял меня под локоть, что-то говорил про то, что армейцы в этом году безнадёжны, и про то, что вторая партия была тяжёлая, и я кивал и не слышал ни слова.

Я думал только об одном. Как просить у этого человека, чтобы он взял под своё покровительство милую двадцатилетнюю студентку журфака с косой и в ситцевом платьице⁇ Это плохо кончится.

К автобусу — обычному служебному, с занавесочками — их вышло все-таки пятеро. Согласилась поехать еще одна девушка, русоволосая, с зелеными глазами, ямочками на щеках. Она весело улыбнулась мне, подмигнула.

Переодетые, с влажными волосами, в туфлях вместо кед, они смеялись и подталкивали друг друга в спину, поднимаясь по ступенькам, и последняя, та русоволосая, обернулась и помахала кому-то в дверях манежа. Я тоже обернулся, ну да, тренер. Лицо похоронное, смотрит вслед так, что на поминки пора.

Берия сел в машину, откинулся на спинку и вытянул ноги.

— Хороший день, — сказал он.

Автобус тронулся следом за нами, и я смотрел в заднее стекло на его тупую морду с занавесочками и думал: и что же теперь будет?

* * *

Кортеж шел по Ленинградскому обратно к центру. Автобус тащился следом, отставая на светофорах, и один раз я увидел в заднее стекло, как в его окне мелькнуло лицо и рука — кто-то из девушек махал нам рукой.

Берия был доволен собой до неприличия. Сидел, вытянув ноги, снял пенсне и жмурился на закат.

Ладно. Другого шанса не будет.

— Лаврентий Павлович. Можно кое-что сказать вам. И вам это не понравится.

Берия поднял кнопкой перегородку между водителем и салоном, кивнул:

— Говори.

— Стоит ли злить армейцев?

— Это ты про сегодня?

— Про сегодня. Три ноль — это спорт, ничего не поделаешь. А вот подначки при мне, при иностранце — это уже не спорт. Жуков злопамятный, ушел явно недовольный.

— Он маршал, а не барышня.

— Он маршал, у которого в сорок седьмом ваши люди перерыли квартиру и дачу. — Я смотрел прямо перед собой, краем глаза фиксируя реакцию Берии. Ему явно не нравился разговор. — Такое не забывается никогда. А сегодня вы ему при американце сказали: играть её мы научим…

Министр молчал секунд десять.

— Дальше говори.

— Вам кровь из носу нужно налаживать с Жуковым. Это фигура. Это единственный человек в стране, чьё имя работает само по себе, без должности. У Хрущёва должность, у Маленкова должность, у вас должность. А у него — сорок пятый год. Должность отнимают за час, а сорок пятый год не отнимешь.

— Я это знаю не хуже тебя. Подумаю.

— Тогда второе. Заканчивайте зарабатывать дешёвую популярность.

Вот тут он сел прямо.

— Это ты про амнистию?

— Про амнистию, про дело врачей, про приказ не бить арестованных. Всё правильно, всё по существу. Но вы это делаете один и подписываете один. И теперь по всей стране будут говорить не «партия выпустила», а «Берия выпустил». Вы сегодня утром сами мне это объясняли, помните? Про американского обывателя, который должен прочесть, кто кончил войну. — Я повернулся к нему. — Так вот, здешний обыватель читает то же самое в газетах. И члены Президиума читают.

— И что мне, обратно их посадить?

— Нет. Проводить через Президиум. Каждую бумагу. Пусть подписывают все, пусть Маленков зачитывает на радио, пусть Хрущёв докладывает на пленуме. Вы теряете славу и приобретаете соучастников. Это выгодный обмен, Лаврентий Павлович, — когда все в деле, никто не может первым бросить камень.

Он потёр переносицу.

— А ты неглупый, — сказал он без всякой теплоты. — Дальше.