Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

— Почему?

— Потому что не за что. Плёнка ничего не доказывает, вы сами так сказали. Заговора ещё нет — есть пьяные разговоры. Он будет созревать месяц, два. Значит, брать всех сразу нельзя: возьмёте — и на следующий день вы против всего Президиума один, а армия и партия против вас.

— Так что делать? Сидеть и ждать?

— Подъедать снизу.

Берия посмотрел на меня.

— Как это?

— У вас есть материалы на мелкие фигуры. На секретарей обкомов, на замов, на людей, которые ходят к Хрущёву в приёмную и носят ему бумаги. — Я пожал плечами. — Начните с них. Не с членов Президиума, а с тех, на ком они стоят. Один снят за хозяйственные дела. Второй переведён в область за утрату доверия. Третий сам придёт к вам и расскажет, о чём говорят у Никиты Сергеевича, потому что у него семья и он хочет жить. Через месяц вокруг них будет пусто, вакуум и они этого даже не заметят, потому что каждый случай по отдельности выглядит как обычная кадровая работа. Я уверен, что у вас в сейфе есть папочки на многих высших чиновников. Но неработающие папочки — это проигрыш. Пора их раскрыть.

— Хм. — Он побарабанил пальцами по колену. — И третье у тебя есть?

— Есть. Вам нужна реформа собственного ведомства.

— Я его только что объединил.

— Вот и разъедините обратно. Выделите госбезопасность отдельно. Хозяйство слишком большое, вы физически не можете знать, кто в нём чем занят, а в нём сидят люди Игнатьева — вы сами мне это в первую ночь сказали. Их надо вычистить, и вычистить быстро. И создать несколько групп, которые не занимаются ничем, кроме заговорщиков. Прослушка, наружка, почта. Небольшие, человек по десять, замкнутые лично на вас, и чтобы одна группа не знала о существовании другой.

— И кто в них будет?

— А вот это, — пожал плечами я, — вопрос, на который я вам ответить не могу. Я не знаю ваших людей.

Берия отвернулся к окну. За стеклом плыл Белорусский вокзал, потом пошла улица Горького, и на тротуарах уже зажглись фонари.

— Всё это правильно, — сказал он наконец. — И всё это долго. А ключевое что?

— Ключевое — армия. Всё остальное вторично. Партия сама по себе вас не тронет, у неё нет ни одного солдата. Возьмут вас только руками военных. Значит, вопрос один: чьи это будут руки.

— И как ты предлагаешь их задобрить?

— Немедленно выпустить генералов по авиационному делу. Новикова, Шахурина, всех, кто там ещё. Главный маршал авиации сидит седьмой год ни за что, и вся авиация это знает. Выпустить, восстановить в звании, вернуть награды. Извиниться лично.

Берия отмахнулся.

— Не сработает.

— Почему?

— Потому что они знают, кто их разрабатывал, — сказал он ровно. — Кристофер, ты не понимаешь простой вещи. Новикова из тюрьмы выпущу я. И Новиков будет всю оставшуюся жизнь помнить не то, что я его выпустил, а то, что я мог его и не выпускать. Это разные вещи.

Я подумал.

— Всё равно выпускайте. Не ради Новикова, а ради тех тысяч, кто с ним служил.

— Ну, допустим.

— Дальше. Девятое мая. — Я загнул палец, поймал себя на этом жесте и убрал руку. — Через месяц. Восемь лет Победы. Сделайте настоящий парад. Не физкультурников, не колонны с портретами — военный парад с техникой, с фронтовиками, с трибуной. Пусть опять принимает Жуков на белом коне. И раздайте награды. Юбилейные медали, ордена, звания — всем, кого обошли после сорок пятого, а обошли многих.

— Это можно, — согласился Берия. — Это недорого.

— И третье. Скажите Жукову, что пьяницу Булганина надо менять. На него.

Берия хмыкнул.

— То есть министр обороны.

— Именно. Николай Александрович пьёт, как не в себя, вы это слышали сегодня своими ушами, и вся армия про это знает. Пообещайте Жукову министерство. Не намёком — прямо.

— Не поверит, — сказал Берия. — Даже слушать не станет.

— Почему?

— Потому что я ему обещаю. — Он повернулся ко мне, и в сумерках стёкла пенсне были пустые. — Пойми ты. Если я завтра позову Георгия и скажу: Георгий, будешь министром, — он выйдет из кабинета и первым делом подумает, чем я его покупаю и за что потом предъявлю счёт. И будет прав.

И тут до меня дошло по-настоящему.

Он сам себя топит. Не по глупости — глупым он не был ни секунды за весь сегодняшний день. Просто ему нечего им дать. Всё, что он предлагает, отравлено его же собственной подписью на чужих делах. Он может отпустить, простить, наградить, повысить — и каждый раз человек напротив будет слышать одно: значит, ты можешь и обратно.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда наоборот.

— Что наоборот?

— Уберите его из страны.

Берия молчал.

— Не в ссылку, — быстро добавил я. — Он знает Эйзенхауэра лично, они вместе принимали капитуляцию, вместе стояли на параде здесь, в Москве. Отправьте его на переговоры по Корее.

— Военные переговоры ведут в Пханмунджоме.

— Пханмунджом — это про пленных и разграничительную линию, это техника, там сидят генералы средней руки. А я говорю о другом уровне. О политическом урегулировании. Гарантии, наблюдатели, кто и что подписывает. Такие переговоры ведут в Европе — Женева, Вена, где угодно, куда согласятся приехать американцы. И глава советской делегации — маршал Жуков. Пусть прозондирует еще заодно позиции по Берлину. На такое американцы купятся, Эйзенхауэр сто процентов прилетит.

— И сколько это продлится?

— Столько, сколько вам нужно. — Я развёл руками. — Лаврентий Павлович, переговоры такого рода можно тянуть год. Подкидывайте новые вводные. Статус пленных, которые не хотят возвращаться, — а их там тысячи, и это отдельный ад. Состав комиссий. И главное — китайцы. Поработайте с ними.

— Что китайцы?

— Китайцы будут упираться по каждому пункту. Им эта война обходится дешевле, чем СССР, и уступать они не станут, пока их не заставят. Значит, любая договорённость с американцами будет упираться в Пекин, а Пекин будет думать неделями. Ваша делегация просидит там до осени.

Берия наконец улыбнулся. Не как утром, — по-другому.

— Вот это, сильно — сказал он, — может сработать.

— И через Президиум пройдёт легко.

— Пройдёт