Полая Земля - Руди Рюкер

сторону и подмигнул. – Я ж вам про Лайджу-то не рассказывал, верно, масса Мейс? Не одни лишь мои ухаживания да обещания привязали ко мне тех трёх девчат, а то, что я самолично знаком с пророком. Вся наша лодочная команда с ним спуталась: кто по локоть увяз, а кто только пальцем ноги зацепился.

– Я видел, как ты отплясывал с ним у костра той ночью в Гучленде, – сказал я.

– Знаю, что видел. Это Арф тебе нас показал. Лайджа умеет насылать джуджу и на людей, и на зверьё. Он пришёл издалека. Дайте-ка мне этого опию, мистер По.

Я оставил их вдвоем курить и поднялся наверх. Иеремия вовсю храпел, а вот Вирджиния заперла свою дверь. Я позвал её так громко, как только посмел, но ответа не последовало.

Следующие две недели пронеслись стремительно, точно лавина. Каждый день Эдди и Ота отправлялись закупать припасы и товары на банкноты банка Кентукки. Каждый день я трудился вместе с Иеремией, собирая наш исследовательский аппарат. Каждый вечер мы пировали, и каждую ночь я грезил о сладкой Вирджинии.

Выдававшие себя за кентуккийского полковника Эмбри и его слугу Оскара, Эдди и Ота составляли весьма убедительную пару – даже тогда, когда, как это порой случалось, их взгляд становился остекленевшим и отрешённым от макового дыма или глотков опийной настойки, известной как лауданум. Их первоначальная неприязнь задала тон взаимной откровенности между ними; благодаря этой прямоте и наркотикам они отлично ладили. Эдди снял для них номер в отеле «Норфолк» и принимал по этому адресу все доставки товаров. Ота перетаскивал ящики и тюки на нашу лодочную верфь под покровом темноты. Несмотря на свой страх перед мореплаванием, Ота с воодушевлением воспринял саму идею исследования Полой Земли. Он держался мнения, что его бледный пророк Илайджа мог явиться именно оттуда.

Снаряжение для нашего путешествия было весьма замысловатым. Первым делом нам пришлось сшивать огромный шёлковый воздушный шар. Шёлк поставлялся в рулонах, которые мы сшивали в громадные полосы: половина из них была чёрной, половина – белой. Затем эти полосы кроились на длинные, сужающиеся к концам клинья, а клинья сшивались между собой продольно, образуя огромную грушевидную оболочку. Вирджиния очень помогала нам с шитьём. Когда огромный полосатый купол был готов, мы покрыли его поверхность четырьмя слоями жидкого каучука. После этого мы оплели оболочку огромной сетью шёлковых тросов, призванной удерживать баллон и крепить его к гондоле.

Сама гондола была плетёной. Разумеется, готовую плетёную кабину для воздушного шара купить было негде; вместо этого мы накупили больших квадратных корзин из лозы (местные использовали их для переноски рыбного улова) и пересобрали их в нужный нам просторный короб. В нашей плетёной кабине имелась дверь на петлях, два окна со ставнями и отверстие в потолке для дымохода. К самим стенам были прикреплены навигационные приборы, в первую очередь два высокочувствительных хронометра: один маятниковый, другой пружинный.

Печь представляла собой лёгкую конструкцию, сработанную из листовой латуни. Жестянщик изготовил её для «полковника Эмбри» строго по чертежам Иеремии. Печь снабдили круглой трубой, которая должна была выходить через крышу кабины, чтобы подавать газы легче воздуха прямо в наш шёлково-каучуковый купол. В комплекте к печи прилагалась банка с особыми солями, которые, по заверениям Эдди, должны были колоссально увеличить подъёмную силу нашего светильного газа.

Поскольку нашей экспедиции предстояло поначалу пересечь антарктические пустоши, мы раздобыли несколько стёганых одеял, чтобы обшить ими стены кабины. Иеремия показал нам, как усилить теплоизоляционные свойства одеял, распоров их по швам и набив гусиным пухом. На всякий случай мы прикрепили два стальных полоза к основанию гондолы, чтобы, если наш шар упадёт, мы могли тащить кабину по льду подобно саням. Иеремия дошёл до того, что соорудил шёлковые постромки с упряжью для предполагаемого экипажа – себя, меня, Оты и Арфа.

Наши совместные ужины превратились в роскошные пиршества. Эдди в лихорадочном исступлении стремился растратить или проиграть в карты все оставшиеся доллары, пока поддельный характер банкнот не вскрылся. Я пытался припрятать часть своих купюр, но он отобрал у меня всё до единой. Шампанское теперь лилось рекой, а к нему подавались дичь, телятина, морепродукты и всевозможные фрукты. Меня не покидало ощущение затягивающейся вокруг нас петли. Норфолк был не настолько большим городком, чтобы никто не связал безумные траты Эдди с подозрительной суетой у нас на заднем дворе; да и Кентукки был не так далёк, чтобы отсутствие там государственного банка не выплыло наружу в самое ближайшее время.

В эти две недели я часто искал случая остаться с Вирджинией наедине и поговорить, но она была неуловима, как кошка: то шмыгнёт к себе в комнату, то убежит бродить по пляжу. Даже в те ночи – а они случались всё чаще и чаще, – когда Эдди и вовсе не возвращался домой, Вирджиния держала свою дверь запертой на замок. Словно желая посильнее меня помучить, она постоянно возилась с Арфом, ласкала его и скармливала ему миски всяких деликатесов. Я до того иссыхал от любовной тоски, что втайне надеялся, будто Эдди снова воспользуется мной как своим плотским орудием… однако отношения Вирджинии с Эдди теперь тоже сошли на нет. Эдди много пил и отчаянно, по-крупному играл.

Изначально Эдди оправдывал свои ставшие теперь еженощными карточные поединки необходимостью разменять часть наших банкнот банка Кентукки на золотые монеты. Но и здесь, как и во всём остальном, Эдди не знал меры. В первые два дня игры он выиграл достаточно, чтобы Иеремия и впрямь смог отложить золото на три билета для морского путешествия на юг. Но затем у Эдди началась полоса проигрышей. Теперь он пропадал вне дома каждую ночь, до самого рассвета. Ота больше не ходил с Эдди, а пустил все силы на то, чтобы раздобыть те или иные мелочи, недостающие для нашего путешествия: пули и порох для моего пистолета, сменную одежду, бутыли с соком, сушёное мясо и всё в таком роде. Эдди спал в одиночестве в отеле «Норфолк» – если спал вообще, – а пополудни заявлялся к нам в мастерскую, бледный и трясущийся, хотя и изо всех сил пытавшийся сохранить напускное хладнокровие.

Было очевидно, что вид его заброшенной Сестрёнки вызывал у Эдди мучительный стыд и отвращение к самому себе. Эти чувства были настолько сильны, что он частенько говорил с ней резко, а порой и вовсе кричал на неё с какой-то яростью, похожей на ненависть. И хотя его тирады были не вполне внятными, становилось ясно: Эдди горько раскаивается в том, что