Великий Кузнец - 1 - Анри Олл

Он подошёл к верстаку и развернул кусок кожи со своим угольным эскизом. Я подошел и склонил свою голову над этим рисунком: даже грубо нарисованный куском угля сразу было понятно, что работа нам предстоит амбициозная: мой учитель задумал воплотить в жизнь настоящий шедевр.

— У нас три недели, — подытожил он. — Хватит с лихвой, если не будем тянуть кота сам знаешь за что. Начнём же мы работать руками уже завтра, сегодня закончим текущие заказы, завтра полностью переключимся на фестиваль, с остальным я сам буду справляться до обеда, а дочке скажу, чтобы повысила цены. На время это точно уменьшит поток клиентов.

…

Григорий Железнов, стоя у горна, держал вынутый из него клешнями раскаленный клинок — это было будущее лезвие для парадного меча, что будет участвовать в сухой категории. Его сталь ярко светила бело-желтым, словно живым светом. Я же, мерно качая мехи, не мог оторвать взгляда. Раньше я бы видел просто кусок раскаленного металла, теперь же я мог понять весь его потенциал и великолепие ещё до конца ковки и закалки. Я видел баланс температур, момент, когда и как нужно и можно быть молотом, а когда готовое изделие уже просит воды или масла, чтобы утолить свою жгучую первозданную жажду.

Вскоре «сухой» меч уже лежал на верстаке в дальнем углу нашей кузни, завернутый в специальную ткань. Я успел мельком рассмотреть его и это было поистине изящное, утонченное оружие с гравировкой на гарде в виде переплетенных виноградных лоз. Естественно само лезвие было отполировано до блеска. Это было прекрасное творение для своих целей, почти совершенное, если рассматривать его лишь как парадный предмет для показухи в высшем свете. Повоевать им тоже можно было, со средним клинком это точно справится, но вот против качественной стали и тем более зачарованной долго не повоюет. Впрочем, обычная бронза ему точно не соперник, а качественную сталь тут мало кто мог себе позволить из простолюдинов, да и не каждый кузнец мог сотворить. Что уж говорить про высококачественную сталь: её тут попросту не существовало, всё заменяли чары.

…

На следующий день мы приступили к главному проекту.

— Тяни, — хрипло бросил Григорий, и я потянул цепь меха сильнее.

Угли с пламенем в горне взвыли словно звери и мой наставник повернул заготовку, стараясь прогреть её как идеально равномерно. Пот стекал как по его, так и по моему лицу ручьями, творя грязные угольные дорожки по пути своего следования. Наконец учитель уловил нужный момент, оценив цвет сплава, резко выдернул заготовку и положил на свою наковальню, быстро приступив быть молотом по несчастному куску стали. Однако это были ровные ритмичные удары опытнейшего мастера, потому металл был вынужден подчиниться: вытянутся, истончиться, обостриться и принять желанную своим повелителем и творцом форму.

— Видишь? — спросил он, не поднимая головы. — Этот церемониальный клинок длиннее «сухого» парадного, почти полноценный длинный меч, полуторник.

Я кивнул, хотя он и не смотрел в мою сторону.

— Понял, мастер.

Железнов отложил молот и вновь понёс заготовку к горну. Кивнул мне и я, уже давно его понимая, взялся за меха с новой силой.

— Знаешь откуда название? — спросил он внезапно, глядя прямо в пламя углей. — «Алая Подкова».

Я промолчал, не зная, что ответить, кроме «не знаю». Никогда не думал об этом почему-то и не интересовался, просто полагал красивое и подходящее название: подковы ведь мы тоже делали.

— Мой дед, знаешь ли, был настоящим рунным кузнецом, артефактором. — Григорий усмехнулся, переворачиваю заготовку в огне своими щипцами. — Если верить старым байкам, то он и вовсе учился у самих дварфоф в их Каменных Чертогах. Однако у него уже не спросишь, да и проверить весьма сложно, когда это было вообще, да и где этих гномов отыскать, чтобы спросить? Просто так людей к себе они не пускают, да и далеко до них топать… — его голос стал немного тише и задумчивее. — Но не суть, главное, что он точно умел работать с мефрилом, с магической рудой: орихалком, адамантом и даже лунным серебром!

На секунду мой учитель замолчал, а я осторожно подтянул меха, боясь опустить продолжение истории.

— Орихалк, — продолжил мастер медленно, — редкая и дорогущая зараза, впрочем, как и любой мефрил или иной магический материал. Её добывают глубоко под землёй или за монолитами, в жилах что светятся сами по себе. Когда её плавишь правильно, с магией, с молитвами древним духам кузни или богам, металл приобретает цвет, часто становится алым. Не красным, алым, как свежая молодая кровь теленка на снегу. И он крепче стали, легче железа, да никогда не тускнеет.

Кузнец вытащил заготовку и снова положил на чугунную наковальню. На сей раз удары молота зазвучали ещё медленнее и размереннее.

— Мой предок делал из орихалка всё что нужно было королю Эдмунду Второму: предыдущему его величеству, не нынешнему (нынешний его сын, Освальд Первый). Кроме всего прочего это были подковы для его боевого скакуна. — мастер хмыкнул, коротко и без веселья. — Расточительно? Ты прав, но не для короны совсем иное дело. Подковы из орихалка не стирались, не ломались, конь бегал быстрее ветра и никогда не спотыкался. А король… король был доволен, особенно. Когда был на охоте со своим энфилдом по кличке «Пламя».

Он опустил молот и выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Дед умер, когда отцу было двадцать. Оставил ему кузню, инструменты, запасы орихалка, клиентов, имя. Всё что можно было оставить, кроме одного — таланта и характера.

В голосе появилась едва уловимая горечь, но я её прекрасно услышал.

— Отец… он не был кузнецом и даже просто работящим человеком, он был обычной пьяницей. — Григорий снова взял заготовку клещами и понёс к горну. — Пропил весь орихалк за год, продал инструменты дварфской работы за треть цены, растерял клиентов. А когда уже нечего было продавать — продал и саму кузню за жалкие гроши. В итоге она оказалась в чужих руках, а затем и Барона Лествицы.

Я замер.

— Отец умер в сточной канаве через пять лет, — Григорий повернул сталь в огне, и свет отразился в его серых глазах, сделав их почти белыми. — Мне было тогда девять или десять, не помню точно. Но я запомнил, как несли его тело, как соседи отворачивались, как никто не пришёл на похороны