Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

— Так и есть. Рецепт старый.

— И сбор старый?

— И сбор.

Больше он ничего не спросил, и я не стал объяснять. Мы этот разговор уже вели осенью, и границу его я помнил наизусть.

— Руку дай, — велел я.

Он глянул исподлобья и убрал руку в карман поглубже.

— Я тебе не подопытный.

— Ты мне покупатель. Покупателю положено пробовать. — Я кивнул на его карман. — Правая. Костяшки, третий и четвёртый палец, разбито дня три назад. Отёк держится, к вечеру начинает дёргать, и спишь ты на спине, потому что на боку её придавливаешь.

После короткой паузы сухой чуть повернул голову и обронил:

— Дай ему руку.

Кисть легла на сумку ладонью вниз, рядом с открытой банкой. Вблизи всё оказалось хуже: две ссадины сочились, по краям шли свежие надрывы, значит, корку сдирали заново каждый день, а мыть не мыли, в трещинах сидела серая грязь. Я стряхнул порошок с бумаги на костяшки и прижал сверху салфеткой.

— Жжёт, — процедил он.

— Дубильные. Терпи, тут недолго.

Работали молча, а вокруг возились на льду дети, звенела музыка из будки проката. Старик в шапке проехал мимо во второй раз; по нему я время и отмерил, а через минуту с небольшим снял салфетку. Сочиться перестало, по краям ссадин уже стянуло тонкой сухой плёнкой.

Коренастый повернул кисть к свету и молчал секунд пять…

Мазь я наложил сверху и втёр сам, по ходу отёка, от пальцев к запястью. Тепло пошло почти сразу, и он дёрнул бровью. Отёк подавался туго, но подавался. К концу разговора он должен был сесть заметно, по моим меркам даже медленно, хотя ни одна аптека такого не дала бы. Он потрогал костяшки, сжал кулак, разжал и пошевелил пальцами так, будто они у него отнялись и только сейчас начали слушаться…

— Ну-ка-а… — хмыкнул он себе под нос.

— Третье, — я вытряхнул второй порошок в стаканчик и залил кипятком из термоса, который для того и притащил. — Ивовая кора с таволгой. Мазь тебе закрыла верх, а ноет у тебя глубже, под костяшками. Пей. Через двадцать минут скажешь сам.

Он выпил, скривился и вернул стаканчик. Про горечь я его нарочно не предупредил, потому что горькому верят охотнее, чем сладкому. Сухой всё это время стоял, сунув руки в карманы, и смотрел мимо руки, на меня. Мазь его, кажется, занимала уже меньше, чем я сам. Прикидывал, наверное, сколько такого товара я способен отгрузить и что со мной делать дальше.

— Цену, — потребовал он.

Дальше пошло то, что я люблю. Банка вдвое против розницы, как и договаривались осенью. Цену эту я держал намертво. Салфетки считали поштучно, порошок на вес, а первую увеличенную партию я назначил на двадцатое, с оплатой вперёд; дальше по нарастающей, если дело пойдёт гладко.

— Вперёд — много, — заметил сухой.

— Вперёд я закупаю сырьё на весь объём. Сушёное, зимнее, его ещё выбрать надо. Хотите к двадцатому — платите сейчас.

— Ты сядешь на нашем объекте, — вдруг подал голос коренастый, разминая кисть. — Помещение дадим, людей дадим, сырьё привезём машинами. Будешь варить и ни о чём не думать.

— Нет. Я поставщик, в найм к вам не иду.

— Опять двадцать пять…

— Опять. Делаю что считаю нужным, продаю кому захочу, а вы у меня идёте первыми. Осенью вас это устроило.

Челюстью он повёл точно так же, как в ноябре на парковке. Понимал я его прекрасно: он привык сажать людей на свой объект, а тут второй раз не выходило…

— И ещё, чтобы потом не спорить. — Я застегнул сумку. — Ничего запрещённого. Химии не будет никакой, ни своей, ни вашей, и в мою мазь вы ничего не подмешаете. И последнее: если меня попросят сделать так, чтобы боец совсем не чувствовал боли. Ответ — нет, и он не изменится.

Сухой шевельнулся впервые за весь разговор.

— А чего так? Деньги хорошие.

— Потому что боль это информация мозгу. Человек без неё дерётся на сломанной ноге, доламывает её, и вы теряете его насовсем вместо трёх недель. Вы у меня рабочие руки покупаете. За отравой — не ко мне.

Он держал меня взглядом ещё пару секунд, и я видел, как он это взвешивает, будто пересыпает с ладони на ладонь.

— Отпустило… — выдохнул вдруг коренастый и выпрямил пальцы во всю длину, до последнего сустава. — Слышь. Правда отпустило!

Сухой достал из внутреннего кармана пачку и шлёпнул её мне на сумку. Плотный кирпичик, перетянутый резинкой. За осень я перещупал столько мятых бумажек по двести за банку, что вес этой пачки узнал ладонью раньше, чем успел на неё посмотреть.

— Работай, — отчеканил он. — Сроки твои. Ты их сам назвал.

— Назвал.

Тут я и выложил последнее, ради чего, если честно, всё и затевалось. Встречаться нам больше незачем: товар ложится в закладку, деньги забираются из другой, места каждый раз новые, адрес приходит в ящик, к которому у него будет ключ. Бумажку с ключом я отдал сразу, из рук в руки, как Артём и велел.

Сухой прочёл, сложил вчетверо и убрал.

— Толково, — уронил он. — Кто придумал?

— Я.

Правда тут выводила Артёма из тени, так что из двух зол я взял то, которое стоило дешевле.

Первую закладку мы отработали через день. Артём выбрал место сам и полночи втолковывал мне почему. Старая труба у гаражного проезда, куда лазают только собаки, подойти можно с двух сторон, а от угла всё это простреливается одним взглядом. Коробку с недельным товаром я затолкал в трубу поглубже, а из горловины тянуло ржавой сыростью и псиной; за гаражами трижды кашлянул и заглох мотор, так что уходил я не сразу. Отошёл на два квартала и через сорок минут получил в ящик короткое «взяли». Деньги лежали в другом месте, под нижней ступенькой пожарной лестницы у заброшенной котельной, в жестянке из-под леденцов; жестянку я выгреб из-под снега голыми руками и потом всю дорогу отогревал пальцы в карманах.

Так у нас оно и пошло. Вся связь свелась к одному слову в ящике на каждую закладку. Больше всего это напоминало работу связных на фронте, только там за закладку отвечал живой человек, которого рано или поздно ловили…

Дома, то есть в стэше, я вывалил всё на стол и посчитал.

Восемьдесят тысяч задатка месяц назад означали бы десять подвальных вечеров и, судя по моему опыту, парочку треснувших рёбер, а теперь легли одной пачкой за пятнадцать минут разговора на морозе, и никто мне за это ничего не сломал…

На обороте старой накладной, огрызком карандаша, я расписал