Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Мысль мелькнула и погасла, потому что кастрюля пошла пеной, а с пеной не спорят.

В общагу я в те недели заскакивал раз в два-три дня, за вещами и к котам.

Своих я не бросил, если что. Мой гарнизон честно ждал у крыльца, семеро, и на подходе я всегда получал полный доклад: рыжий-начальник орал первым, серый полосатый с белым пятном на груди подваливал вторым и по-хозяйски бодал в ногу, а Шпрота держался с краю, потому что молодой и наглый только на словах.

Восьмой сидел на перилах, отдельно от всех. Тёмный, крупный, ухоженный, будто его каждый вечер кто-то вычёсывает. Еду он не брал третий месяц. Просто смотрел, как я иду, и провожал до самой двери.

Наверху, в двести седьмой, Дима лежал под пледом с ноутбуком на животе. По звукам в комнате шёл штурм.

— О, бро! — отозвался он, не отрываясь. — Тебе мама варенья передала. То есть моя мама. Абрикосовое, в шкафу стоит.

— Передай маме, что она святая! Я серьёзно, так и передай.

— Слушай, а батарея наша опять еле тёплая, я коменданту говорил, он говорит, что так и должно быть… — Тут его убили, и он расстроился совсем чуть-чуть. — Кота своего забери с подушки, он опять. Не твой? Ну ты скажи ему.

Я сгрёб в сумку сменное, тетрадь и полотенце, вытряхнул котам под дверь пакет корма и уже взялся за ручку, когда Дима зевнул и спросил в потолок:

— Слух, а ты вообще где живёшь-то?

Спросил он в лоб, потому что по-другому Дима не умеет, у него от вранья сразу краснеют уши. Просто человек, видно, устал коситься на застеленную пустую койку напротив и наконец сказал это вслух.

— Тут живу, — ответил я. — Просто много работы.

— А-а-а… Ну да, ну да. — Пауза. — Возвращайся, короче. Скучно одному.

Дверь я прикрыл аккуратно, а неловкость утащил с собой до самой лестницы…

Ника поймала меня между вторым и первым этажом. Вот тут просто так не разойдёшься. Стояла она с блокнотом, прямая, как линейка, и когда мимо неё вверх протиснулись двое с полным чайником, даже не подвинулась. Чёрный хвост при этом остался волосок к волоску, а серебряные звёздочки в ушах даже не качнулись. Я заметил их ещё осенью и до сих пор ни слова ей про них не сказал.

— Денисов. Хорошо, что ты материализовался.

— И тебе доброго вечера.

— Одиннадцатое, двенадцатое, пятнадцатое, шестнадцатое, — зачитала она, глядя в блокнот. — Четыре дня, девять пар. Две из них у куратора, а он допуск закрывает списком, и список уходит двадцать четвёртого. Отчёт по проекту у тебя двадцать второго, черновик просили показать заранее, и ты его не показал.

— Покажу.

— Это я слышала одиннадцатого.

Она щёлкнула ручкой один раз, что по её шкале означает штиль, и записала строчку. Злости в этом ни на грош. Она просто ведёт счёт всему подряд: людям, дням и, подозреваю, погоде.

— Приду двадцатого с черновиком, — пообещал я. — Честно.

— Двадцатого у нас окно с двенадцати. — Она захлопнула блокнот и смерила меня взглядом поверх него. — И ты похудел. Констатирую, заботой считать не надо.

Попрощался я вежливо, а на морозе уже думал о партии таволги, которая доходила в стэше. Похудел, значит. Небось и это записала строчкой…

На Костю я наткнулся у остановки, хотя первым заметил он меня. Стоял, мял в пальцах сигарету и так её и не прикурил, а разбитые костяшки на морозе выглядели ещё злее обычного. По нему я и снял мерку раньше, чем поздоровался. Кожа на двух костяшках содрана дня три назад, спал он часа четыре. Значит, дерётся и дальше…

— Здоров.

— Здоров! — обрадовался я. — Тебя сто лет не видно. Ты как, в подвал ходишь?

— Хожу. — Он мотнул подбородком. — Нормально всё.

— Мазь нужна будет — свистни. У меня теперь варится быстро, хоть ящиками отгружай.

— Скажу, если понадобится. — Он затолкал сигарету обратно в пачку и, помолчав, обронил: — Бывай.

И зашагал к переходу.

Вежливо, как с посторонним. Так он со мной не разговаривал вообще никогда, у него на всё было либо дело, либо молчание. Сессия у них, наверное, подумал я, или бои, или дома что-нибудь. Мало ли, у человека своя жизнь, а я вон тоже месяц не звонил…

Автобус подкатил, я, как всегда, пропустил его и потопал в стэш пешком.

Котов у входа я насчитал четверых.

Двоих я знал, а вот третий, дымчатый, и четвёртый, чёрно-белый и поперёк себя шире, были чужие. Сытые морды, домашняя шерсть, никакой общажной родни. Сидели они полукругом на ступеньках, пар из ноздрей шёл у всех четверых разом. Из этого полукруга на меня смотрели с одинаковым выражением. Явился наконец, а мы тут, между прочим, сидим.

Дальше пошло по нарастающей, так что через три дня их было шесть, а через неделю восемь, причём двое устроились на трубе, что идёт вдоль стены к котельной. За место у сгиба, где теплее, у них случилась короткая яростная драка с воплями и клочьями, после которой снег у стены так и остался в шерсти. Да и весь двор к двадцатым числам был исписан следами, как амбарная книга. Утром я выходил и читал: этот пришёл со стороны школы, эти двое сидели у двери долго, а вот здесь кто-то валялся на спине, чему я даже завидовал.

Объяснение то у меня было.

Живое чует ману вслепую, тянется, как тяутся к печке, и знаю я это с первого месяца в этом мире и с первого кота на подоконнике. А фон в моём дворе я поднял собственными руками, полсотней медяшек, и поднял неплохо. Вот их и несёт сюда со всего района.

На этом я и остановился, потому что дальше начиналась таволга.

Кормить я их, конечно, начал, сначала остатками, потом приволок мешок сухого корма, потом второй мешок, а потом спохватился, что беру его вместе с гречкой, будто так и надо.

Бабка от второго подъезда, та самая, что искала со мной кошелёк, притормозила однажды у двери и сообщила, что котов во дворе набралось как на помойке и кто-то их, между прочим, прикармливает. Я согласился, что кто-то, и пообещал сыпать корм подальше от подъезда. Ушла она довольная, а я на другой день приволок третий мешок.

— Слушай, их уже десять! — объявил однажды Артём, перешагивая через рыжего в дверях. — Я вчера чуть не упал. Они у тебя нанятые, что ли?

— Приют развёл, — согласился я, не отрываясь от весов. — Магистр, целитель, кормилец бездомных