Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

— Зима. — Он прищурился, будто ловил меня на слове. — Дикоросов нет. Никакого сбора и никакой сушки, ты мне свежую траву из-под снега не достанешь!

— Значит, рынок. Прошлогоднее, как у всех.

В субботу он приехал на рынок со своими кухонными весами в пакете и чёрным маркером, торчавшим из кармана. В травяном ряду торговали в две пары варежек и с ведром углей под прилавком, а за спиной у бабок в мясном рубили кость и всякий раз попадали в паузу разговора. Брал он у трёх разных травниц, у Тамары Ильиничны в том числе, а та косилась на него так, будто к ней явились проверять бумаги.

— Сыночка, а это кто с тобой такой строгий?

— Коллега, Тамара Ильинична. Он у нас за правду отвечает, потому и лицо такое. Вы не пугайтесь, он не кусается, он только записывает.

— Кхм. — Ильинична поправила платок и отпустила ему пучки с таким лицом, что я потом отдельно объяснялся.

Каждую покупку он подписывал прямо у прилавка, ставил код и время, потом делил партию надвое на весах, половину в один пакет, половину в другой. Сумки нёс сам, обе, до самой остановки. Когда я потянулся помочь, он отвёл локоть.

— Половина остаётся у меня в шкафу под замком. Это контроль. Со второй делай, что делаешь. При мне. Каждый шаг называешь вслух, я записываю.

И вот тут началась работа, которой в моём ремесле не учат вовсе. Работа на публику.

Устроились мы у него же, после трёх, когда приём проб закрывался и лаборатория пустела; про свой подвал я Глебу не сказал ни слова. Показывал я всё честно: перебирал сырьё на бумаге, отбраковывал почерневшее и стебли толще спички, резал, раскладывал на противень, подсушивал в шкафу при сорока и не выше, перекладывал в бумагу. Руки над сырьём я вёл медленно, потому что спешащие пальцы видно, а вместе с этой медлительностью шло то, чего он видеть не мог: я вливал ману ровно, широко, как теперь научился в стэше, и вливал щедро, с запасом на неделю вперёд.

Глеб устроился рядом с секундомером и тетрадью.

— Что сейчас?

— Перебираю.

— Точнее.

— Убираю почерневшее и всё, что толще спички.

Он записал.

— Сорок минут на переборку. У тебя всегда так долго?

— Всегда. Иначе половина мусора уедет на противень.

Крыть ему было нечем, потому что цифры-то выходили как раз при такой работе. Время он молча проставил в столбик. Великий магистр боевого целительства, диктующий протокол про стебли толще спички… Мои старые ученики от такой работы сбежали бы на второй день, а этот сидел и писал.

Через два дня он позвонил в половине первого ночи. Контроль лёг ровно в норму, все три позиции. Моя половина показала то же самое, что и в первый раз. Докладывал он мне это так, будто я его лично оскорбил.

Второй заход он придумал жёстче. Сырьё привёз своё, коды не расшифровал, порядок пакетов перетасовал, а в середину, как он сам сообщил мне уже после, подложил пакет из своей контрольной половины, к которой мне не полагалось притрагиваться. Предупредить забыл, разумеется, нарочно. Я делал одно и то же со всеми, потому что мне-то разницы не было никакой. Кривые он прислал в четыре утра, картинкой и молча.

Подтвердилось дважды.

Спать он после этого перестал, звонил теперь когда придётся, здоровался редко и лез всегда с середины мысли, будто мы с ним и не прерывались.

— Хемотип отпадает. Контроль из того же пучка, что и твоя половина, я делил при тебе.

— Отпадает, — соглашался я.

— Почва отпадает по той же причине. Симбиоз с грибком я смотрел под микроскопом, там ничего, кроме пыли. Хранение туда же: оба пакета лежали в одном шкафу, я мерил в нём влажность. — Пауза, в которой было слышно, как он ходит. — Остаёшься ты.

Слова «магия» он не произнёс ни разу. Судя по всему, в голову ему это не приходило вовсе, и слава богам этого мира: для него получалась биохимия, которая ведёт себя не по правилам, а раз ведёт, значит, правило неполное, и найти недостающий кусок обязан он лично, иначе выходит анекдот.

— Ты чем-то обрабатываешь, — объявил он в лаборатории, когда я приехал в следующий раз. — Чем — не говоришь. Хорошо. Пусть будет неучтённый фактор. Как он называется, мне без разницы. Мне нужно знать, что он делает и от чего зависит.

Вот на этом месте я его и взял.

— Сырьё у тебя будет любое и сколько скажешь. Место найдём, оборудование куплю по твоему списку, реактивы твои. Тему выбираешь сам, начальства над тобой нет. Единственное условие: молчать. Никаких статей и конференций, и друзьям за пивом ни слова.

— Публикации?

— Нет.

Он молчал долго, секунд двадцать, и всё это время сдирал заусенец у большого пальца.

— Допустим… — выдавил он наконец. И тут же, с разгона: — Протоколы веду я. Всё, что ты делаешь, идёт в журнал под кодом, с датой и временем. Иначе у нас тут выйдет фокус.

— Идёт.

Руку он мне пожал коротко, сухо, и ладонь у него была холодная. Под этот хват я и вложил ему первую каплю в верхние дыхательные, молча и не спросив. Работы там оставалось на месяцы вперёд, зато счёт я открыл. Лояльности в нём не завелось ни на копейку, и не заведётся ещё долго, я это понимал прекрасно. Просто у человека в голове застряла задача без ответа, а вынуть её оттуда он не мог.

В общагу я после всего этого заглянул только в четверг, за чистыми вещами и тетрадью.

После мороза общага дохнула в лицо теплом, так что на лестнице я расстегнулся, пока не потёк. На втором этаже под окном шипела батарея, из-за стены двести десятой давило басом, а с кухни в конце коридора тянуло жареным луком и гремело крышкой. Всё как всегда, только меня в этом «как всегда» давно не было. Стоило мне дойти до своей двери и выудить ключ, как двести восьмая открылась.

— Привет, — сказала Полина.

И по одному этому слову я понял, что дело плохо. Она молчала, и телефон с очередным котом мне в руки не совала. Стояла в дверях в своём оверсайзном худи с рукавами до костяшек, придерживала дверь плечом и смотрела снизу вверх.

— Привет, — отозвался я.

— Ты пропал восьмого. — Она загнула палец. — Ну-у, то есть восьмого я тебя видела в столовой две минуты, а потом всё. Ты не отвечаешь! У тебя «прочитано» и тишина, я проверяла.

— Поль…

— Сессия была. — Второй палец. —