Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Заготовленный ответ так и остался лежать, где лежал.

Вопросы свои она помнила все до единого, просто решила их придержать, и я это видел по тому, как она проглотила первый вариант фразы и выдала второй. Тогда, в ноябре, в парке, она уже проделала со мной такое. Набрала полную грудь воздуха, объявила на всю аллею, что ВСЕГДА РЯДОМ, и ни словом не обмолвилась о том, куда я делся на четыре секунды. Она сидела напротив, знала, что я вру, и ждала, пока созрею сам…

— Обидно, — согласился я. — Хочешь, отдам?

— Круги? Давай! — Она подумала секунду. — Нет-нет, стой, не надо. И своих хватает.

На выходе я расплатился, пока она воевала с рукавом куртки, вывернутым наизнанку. На улице после тепла показалось, что мороз взялся всерьёз, и Полина немедленно объявила, что вафли надо выгулять, иначе они не считаются.

Через трамвайные пути мы перешли на красный, потому что трамваев не было ни одного во всю длину улицы. Старый парк начинался сразу за путями. Осенью я тут уже гулял, только тогда под ногами шуршало, а сейчас скрипело. Мы двинулись по аллее между голых лип, и на каждой ветке лежал белый валик снега. Дорожки под ними кто-то честно скрёб до середины парка, а дальше, видно, махнул рукой, так что к развилке мы уже месили нетронутое. На самой развилке я углядел фонтан, вернее, его чашу, забитую снегом с горкой, и трубу, торчащую из середины, обмотанную на зиму тряпкой. Пар изо рта у нас валил густо и отставал на полшага.

Пустым парк, впрочем, только казался. Ниже по склону работала горка, откуда на весь квартал визжала мелюзга, а пацан в красном комбинезоне съезжал на картонке боком и врезался в чужого младшего брата. Мимо протрусил лохматый пёс ростом мне по пояс, весь в снежных катышках на брюхе, а следом волочился поводок с оборванным карабином, и далеко позади хозяин на ходу застёгивал куртку. На липах сидели вороны, переговаривались по-своему и роняли снег с веток нам за воротник. Полина каждый раз ойкала и грозила им варежкой, а мне холодная струйка затекла под шарф и пропала между лопаток.

Половину вафли из своей доли Полина всё-таки утащила из кафе, завернув в салфетку. На первой же скамейке принялась крошить её голубям. Те слетелись мгновенно, будто всё это время сидели за деревом и ждали сигнала. Потом явилась ворона, разогнала их одним своим появлением и оттяпала кусок побольше.

— Э-э-эй! — возмутилась Полина. — Это НЕ ТЕБЕ!

Ворона покосилась на неё, подумала и ушла пешком, не торопясь, с полным сознанием собственной правоты.

Варежки к тому времени Полина успела намочить. Сначала слепила снежок и запустила в липу, промазав метра на три, потом ими же обмела скамейку.

— Дай перчатки.

— Дать?

— Дай-дай.

Перчатки мои оказались ей велики примерно на две руки, так что пальцы болтались пустыми. Она хлопала ими, изображая то ли пугало, то ли утопающего, и хохотала над собой громче, чем над любой шуткой.

— Тебе не холодно? — спохватилась она через минуту.

— Мне нормально.

Мне и правда было нормально. Холод я переношу лучше, чем положено этому телу по годам, я над этим отдельно поработал ещё осенью. Не долго, да и даже побочно скорее всего.

Шли мы медленно, просто по кругу, потом по второму. И на середине второго я поймал себя на странном.

Навстречу протопал грузный мужик с одышкой, за ним проковыляла старушка с палкой, потом парень проволок санки с закутанным ребёнком, и на каждом стыке плитки они подпрыгивали. Ни с кого из них я не снял мерку.

Сломаться там нечему, и диагностика работала себе дальше. Живёт она сама по себе, меня не спрашивает. Просто я перестал её слушать. Смотрел на людей и видел людей. Этот в шапке набекрень, эта смеётся, у того санки цепляются за бордюр, и он их каждый раз дёргает, вместо того чтобы взять правее. Впервые с того декабрьского вечера в переулке…

У горки хлопнуло.

Хлопнуло звонко и коротко, и мужчина в двух шагах от меня сунул руку за пазуху. Я перенёс вес на переднюю ногу раньше, чем сообразил зачем, дыхание задержал, левое плечо потянуло рубцом, и смотрел я уже только на его руку. Он вытащил… телефон. На склоне визжали и хохотали пацаны, дожигавшие остатки чего-то, возможно новогодних петард.

Выдохнув, я зашагал дальше. Надо с этим что-то делать… Прогресс идёт, но слишком медленно… Всё ещё оружие местное страшно мне…

Полина ничего не заметила, потому что в этот момент воевала с сугробом, из которого торчала чья-то потерянная перчатка. Откопала, осмотрела и водрузила её на столбик у дорожки, чтоб хозяин увидел.

— Вот так надо, — объяснила она мне, отряхивая снег с колен. — Всегда так делай, слышишь? Люди же ищут. Я вот шапку с утра искала и чуть не умерла, а это шапка. А тут перчатка!

Обратно мы двинулись, когда небо над липами стало сереть по-вечернему. Разговор к этому времени выдохся. Полина шла молча, подпинывая перед собой ледышку, а я шёл рядом.

Молчание вышло нормальное. Из него не надо было выбираться и объяснять, с чего это я замолчал. Она выговорилась досуха и теперь просто дышала морозом, а я вдруг заметил, что не думаю про работу вообще. Проверил себя нарочно, потом ещё раз, с подвохом. Нет, не думаю…

— Слушай, Сав. — Ледышку она догнала и отправила в сугроб. — Ты стал на человека похож.

— А раньше?

— А раньше… — Полина поискала слово, помахав перчаткой. — Ты в декабре ходил как злая тень с сумкой! Правда! Идёшь по коридору, глаза в пол, сумка на плече, и все боятся с тобой здороваться.

— Ты здоровалась.

— Я со всеми здороваюсь! — Она подумала и добавила: — Но с тобой ОСОБЕННО.

До крыльца общаги я её довёл уже в темноте. Гарнизон встретил нас в полном составе, и рыжий-начальник немедленно полез бодать её в сапог, требуя положенного.

— О-о, начальник! Здравствуйте! — обрадовалась она и присела к нему. — О, перчатки, кстати. Держи, а то мне понравились, и я их не отдам.

— Отдавай.

— Отдаю-отдаю. — Она стянула их и сунула мне в руку, тёплые изнутри. — И это… в следующую субботу тоже пересечёмся, ага? Я тебе напишу.

— Напиши.

— Я НАПИШУ, Денисов!

От общаги я пошёл дворами и в стэш вернулся в седьмом часу. Коты у двери встретили меня молча и таращились с укором, будто я прогулял смену, так