Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

В последний день Лев Борисович поставил меня на перевязку.

Старик с ожогом предплечья, повязка присохла намертво, а дед терпел молча и только белел носом. Рвать тут нельзя, поэтому я налил в лоток тёплого раствора, уложил руку в него целиком и стал ждать, болтая с дедом про снег и про то, что автобусы утром ходят как хотят. Отмокшие слои снимал по одному, от края к середине, придерживая кожу вокруг, чтобы тянулся бинт, не кожа. Делал я всё так, как привык за две жизни. Спохватился, только когда заметил, что Лев Борисович следит за моими пальцами.

— Кто вас так учил? — спросил он потом, когда старик ушёл.

— Никто. Читаю мн…

— Юноша. — Он снял очки. — Я тридцать лет смотрю на чужие руки. Читают все, а держат так двое из ста, и обоих я знаю по фамилиям.

Крыть мне было нечем, так что я промолчал и занялся бинтами.

— Вам бы выучиться нормально, — добавил он мне в спину. — Шесть лет, ординатура, потом ещё лет пять, пока из вас выйдет толк. С такими навыками, а скорее даже предрасположенностью, грех не выучиться. А то ведь с вашей начитанностью вы через год станете опасны! Полезете лечить без бумажки, и за это посадят, спасибо вам никто не скажет.

— Подумаю, — пообещал я.

— Думайте быстрее. — Он надел очки и потянулся за следующей картой. — Отметку в ведомость я вам поставлю хорошую. Заслужили, хотя гонор у вас всё-таки есть, просто вы его прячете глубже прочих.

Пока я шёл обратно пешком, я вертел одну мысль, которая за шесть дней сложилась окончательно.

Мне нужен свой человек отсюда. С руками у меня как раз всё в порядке, а вот мерить и передавать здесь умеют так, как у нас дома не умели вовсе. Такой, чтобы завёл на моих людей такие же картонные папки и сумел объяснить постороннему то, что я делаю, не произнеся ни слова правды.

Где я такого возьму, я представлял себе смутно. Врач тут человек взрослый, с семьёй и с лицензией, которой он не станет рисковать ради подвального чудака с банками. Значит, не завтра… Но рано или поздно искать придётся, и лучше бы я к тому времени знал, что ему или ей предложить.

Коты у двери стэша встретили меня в полном составе. Рыже-бурый куцехвостый заорал с трубы, едва я показался из-за угла, а замолчал только когда я захлопнул за собой дверь. Внутри в лицо ударило теплом так, что защипало щёки; у порога я задержался, пока не отпустило. В тишине стало слышно, как за перегородкой капает кран, которого Артём в своих экранах не слышал, кажется, с самого утра. На «привет» он угукнул куда-то в монитор.

Я налил себе чаю и просто постоял посреди подвала.

В телефоне с субботы висело непрочитанное. «Ты где», два часа спустя «ну ок», и всё. Полина звала на вафли, как и обещала, а я в то утро домешивал вторую партию и сообразил про неё только к вечеру. Отписался я работой уже в понедельник, с опозданием на двое суток. Я убрал телефон экраном вниз и решил, что разберусь с этим потом. С этим и много с чем ещё.

Фон тут теперь плотный, я его чую кожей, как тепло натопленной комнаты с мороза. Сорок восемь медяшек в земле по трём кольцам вокруг дома стягивают его внутрь, отчего он собирается в подвале, как вода в яме.

И тут-то меня накрыло. Кружка так и застыла у меня на весу, чай плеснул через край и обжёг пальцы, а я даже не переложил её в другую руку.

Всё, что я делал в этом мире, я делал ВОЛЕЙ. Работа маной напрямую устроена просто. Беру своё, вкладываю в чужую ткань и перестраиваю её руками. Дорого, медленно, и после каждой серьёзной работы я сижу на донышке и жду, пока натечёт обратно. Руна работает иначе. Готовая форма в металле, режешь её три вечера, зато потом она сама тянет силу по вырезанному рисунку до скончания века.

Есть и третий способ, заклинание.

Форма, собранная прямо в воздухе, из внешней силы. Своё не отдаёшь вовсе. Строишь контур и пропускаешь через него чужое. Чем гуще фон вокруг, тем меньше в работе именно твоей маны. Учат этому у нас в самом начале, так что огонёк зажигает любой сопляк, не потратив на него ни капли внутренних запасов. Я так дышал две сотни лет.

А здесь я не пробовал ни разу с самого сентября, и правильно делал. Фон в этом мире сверхслабый, так что строить контур в здешнем воздухе всё равно что ткать без нитей. Рама стоит, руки помнят, а тянуть нечего.

Только вот в моём подвале нитей теперь хватает.

Чай я допил стоя. Руки у меня зачесались так, как не чесались с первого дня здесь. Если контур соберётся, значит, тянет он из фона, а мой резерв стоит на месте. А если так, то следом вылезает вопрос, думать о котором я себе запретил до самого опыта.

Сегодня уже поздно. Резерв двадцать два процента, голова после клиники чугунная, а такие вещи на усталую башку не делают.

Значит, завтра. И тут же я уткнулся в следующее: на ком?

На себе нельзя, и это моя личная беда с первого дня в ремесле. С собственным телом я вожусь на ощупь, и обходится оно мне вчетверо дороже чужого, а проверять новое на себе всё равно что мерить кривой линейкой. Нужен живой человек под рукой, с чем-нибудь мелким и застарелым, чтобы результат был виден сразу, и такой, которому в случае чего можно всё объяснить.

Тут я и покосился на Артёма. Третий час он торчал в экране, отчего плечи у него поднялись к ушам, а подбородок выдвинулся вперёд. Как раз в эту минуту он опять завёл руку назад и принялся мять шею большим пальцем, морщась.

Ну надо же.

У меня как раз есть пациент. Хронический.

Глава 16

Первую петлю я потянул над пустым столом легко, как дома. Она рассыпалась под ладонями, не дожив до второго оборота.

Под ладонями будто пересыпался сухой песок. Пока держишь ладонь ковшом, горсть лежит смирно, но стоит чуть шевельнуться, и она уже течёт через край на стол. Я свёл и развёл над доской пальцы. Ничего. То, что секунду назад лежало в горсти, утекло на столешницу.

Вот и весь опыт двух жизней, магистр, великий, поздравляю…