Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

— Экзамен сдаю.

— Кому?

— Себе. Экзаменатор поганый, скажу я тебе, придирается и взяток не берёт.

Он фыркнул, дописал строчку и снова уехал в свои таблицы, а я остался наедине со своей задачей.

Стол я под это дело очистил до голой доски. Кастрюли ушли к стене, весы съехали на нижнюю полку стеллажа, тетрадь с замерами легла под банку, чтобы страницы не сдувало от двери. Перед началом я вытер ладони о колени, хотя они были сухие. Вытирал из чистого уважения к моменту… И вот сижу на своём ящике перед пустым квадратом доски, с задачей, которую в моём мире решают дети…

Если не умничать, разница простая. Когда я лечу руками, я лезу своей силой в чужую ткань и делаю всю работу сам, голой волей. Свожу края, гоню кровь, растаскиваю спайку, придерживаю то, что норовит разойтись обратно. Трачу ману, из собственного источника, зато и точность такая, что отделю одно волокно от соседнего. Руна устроена наоборот. Сидишь над ней вечер, ошибёшься в стежке — выбросишь, зато потом она делает своё дело сама, по рисунку, и кормится тем, что снаружи, а мастер ей уже без надобности.

Заклинание же стоит между ними. Та же форма, только собранная прямо в воздухе, здесь и сейчас, голым намерением, безо всякой меди и штихеля. Живёт она несколько секунд, делает одно короткое дело и осыпается. И всё это время тянет из того, что разлито вокруг, а моего резерва не трогает вовсе. Дома с этого начинали на первом курсе, и упражнение называлось скучно: «сложи и удержи».

Здесь я не пробовал ни разу за все месяцы, и причина была простая до обидного. Строить не из чего. Фон в этом мире растянут так тонко, что до самого ноября я вообще считал, что его тут нет, а зачерпнуть его напрямую всё равно что набрать в кружку тумана.

Зато теперь под моим столом сходилась сеть из сорока восьми медяшек, закопанных по чужим дворам под тополями и сиренью. Фон они гоняли по кругу, сгущая его к центру. И вот что важно. Я чуял его кожей, ровной тихой тягой от стен и от пола. Последние недели я то и дело ловил себя на том, что торчу посреди стэша просто так, ни за чем. Стоять там было приятно, как под тёплым душем.

Ладно, ещё раз.

Вторая попытка развалилась на том же месте, а третья не дожила и до первого узла.

К шестой я перестал считать вслух, к десятой у меня заныла спина от того, что я битый час горбился над голой доской. Злился я к этому времени уже вполне искренне, а злость почему-то цеплялась за всякий посторонний звук. Обогреватель за спиной щёлкнул, переходя на вторую ступень; под этот щелчок стало слышно, как за перегородкой кран отсчитывает капли. Починить его я собираюсь четвёртую неделю. Считал он исправнее меня. А за железной дверью мои нахлебники сцепились из-за тёплого места у трубы, подняв вопль такой, будто там кого режут. У меня в это время рассыпалась азбука.

Понимаете, это даже не наука. Такое показывают на второй неделе, чтобы ребёнок почувствовал разницу между «взял» и «удержал», а сдают такое в Цитадели за минуту, с закрытыми глазами, под зевок преподавателя. Сидел я, великий магистр боевого целительства, вытирал со лба честный трудовой пот и в двадцатый раз ронял на стол горсть песка…

— Ты чего сопишь? — подал голос Артём, не оборачиваясь.

— Не выходит.

— О-о, знакомое чувство. — Стул под ним скрипнул, разворачиваясь. — У меня так было с твоей задачей всю первую неделю. Я её и так, и эдак, а она мне: не-а. Слушай, ну это же нормально, когда предметная область новая, ты просто ещё не нащупал… как это… граничные условия.

Граничные условия, ага…

И вот на этом слове меня и стукнуло, потому что ответ лежал в моём же ремесле, в работе с обескровленным.

Я же тяну, как из здорового! Хватаю фон широко, всей ладонью, всем объёмом сразу, как привык дома, где фона было хоть залейся и он сам шёл в руку. А тут его в разы меньше, и стоит рвануть, как вокруг образуется пустое место, из которого нечего брать. Форма остаётся без корма и рассыпается. Ровно так же я гроблю связку у истощённого, если гоню к ней кровь напором, вместо того чтобы вести тонкой ниткой, минуту, две, сколько понадобится.

Мелко и медленно, как всегда, как во всём моём ремесле.

Двадцать первую петлю я потянул уже иначе, по капле, не разгоняясь, придерживая на каждом обороте и ожидая, пока подтянется следующая порция. Пошло вязко, будто мешаешь ложкой остывший мёд.

И форма встала.

Висела она над столом, в ладонь величиной, тихая и кривоватая, держалась сама. А я поймал себя на том, что улыбаюсь как дурак и боюсь дышать в её сторону.

Ничего героического в ней, кстати, не было. Я взял самое простое. Снять спазм с мышцы, разогнать застой, ту самую мелочь, которую в госпитале делают мимоходом, левой рукой, разговаривая при этом с соседом. Только собралась она из этого подвала, из дворовых тополей со старой сиренью у второго подъезда и медных пластинок, ради которых я в январе промок дважды и облаялся с чужой собакой. Моего в ней осталась одна искра.

Дальше я, конечно, полез проверять границы, потому что мастера, который их не проверял, правильнее звать везучим.

У стола форма собиралась с третьего раза и стояла до семи ударов сердца. В дальнем углу, у стеллажа с мешками, она получалась через раз и осыпалась вдвое быстрее. У самой двери я провозился минут пять и родил такое, что развалилось прямо в пальцах.

Тогда я накинул куртку и выбрался на ступеньки.

После подвального тепла меня сразу морозом прихватило за уши, так что я укутался поглубже в воротник. С верхней ступеньки повёл взглядом по двору, прикидывая, где встать. У порога наледь, дальше серый снег вдоль стены, а поперёк проезда натоптанная за зиму тропа к тополям, под которыми у меня прикопаны две медяшки. По этой тропе меня и встретили. Рыже-бурый котяра с куцым хвостом поднял морду с видом «ну наконец-то, а мы тут сидим», а следом из-за угла, от котельной, где шипела труба и валил в небо пар, выбралась трёхцветная. Её я отодвинул носком, чтобы не лезла под ноги, и взялся заново.

Форма не собралась вовсе, ни на