Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Женщина приплыла с чаем и застукала меня над папкой. Учусь, объяснил я, а она зыркнула так, будто на её стеллажах учатся все подряд, и велела положить на место.

На второй день мне доверили разносить бланки. Вот тут меня и повело всерьёз.

Гемоглобин девяносто шесть. Раньше я сказал бы «бледновата, кровь слабая», этим бы всё и кончилось. А здесь мне выдают число, через неделю будет другое, и разница между ними и есть ответ, работает лечение или нет. Лейкоциты, СОЭ, сахар натощак… В общем всё, что я всю жизнь щупал пальцами, называя это чутьём и втайне гордясь, здесь считали аппаратом из капли крови и печатали столбиком на бумаге, которую понимает любой врач в любом городе.

В процедурной над столом висел листок с порядком действий. От нечего делать я сверял с ним медсестру: она шла по нему сверху вниз, ни разу туда не заглянув. Спросил я её из любопытства, зачем бумажка, если сама она и так всё помнит.

— Чтоб все делали одинаково, — бросила она от стерилизатора, гремя крышкой. — Хоть я, хоть сменщица, хоть ты, если руки помоешь.

И вот на этом «одинаково» я застрял. В другом городе, в другой такой же процедурной, будет тот же порядок и те же дозы…

А потом я от той же скуки стянул с полки под окном справочник, толстый и ободранный по углам, а с ним методичку, распухшую от закладок. Полистал: дозы, схемы, та же расписанная последовательность, а в конце список книг, по которым всё это можно проверить. Знание тут напечатано, прошито и продаётся в магазине. На задней обложке стояла цена, четыреста рублей, то есть ровно одна банка мёда. Дома у нас школа умирала вместе с мастером, и я свою тоже унёс бы в могилу, точнее и так сделал это, потому что учеников у меня в последние годы не осталось вовсе.

Эти люди научились передавать ремесло в обход учителя. Мне такое в голову не приходило ни разу… Книги-то у нас были, только кто же расскажет все свои секреты бумаге?

Двадцать лет мне понадобилось, чтобы поставить руку так, как её ставил мой наставник, и после его смерти половина того, что он умел, просто перестала существовать… Ходил я потом два дня и эту мысль пережёвывал.

На третьем часу приёма Лев Борисович усадил меня на табурет в угол кабинета и работал дальше так, будто там никого нет. Мне оттуда видно было кушетку за ширмой, ростомер у двери и подоконник с тем самым алоэ в банке из-под майонеза, которое я приметил ещё осенью. За зиму оно вытянулось и завалилось набок, нижние листья пошли пятнами, потому что поливают холодной из-под крана, я такое видел сотню раз. Додумать про алоэ мне не дали. Вошла женщина лет сорока пяти, села, завела про слабость и про то, что ноги не держат.

— Что видите? — бросил он мне, пока дописывал строчку в карте.

Читал я пациентку с той секунды, как она взялась за дверную ручку, и ответил раньше, чем сообразил, что надо бы притормозить.

— Ногти. Загибаются ложкой, и заеды в углах рта. Железо. Кожа сухая, пульс частит.

Карандаш у него замер над строчкой.

— И язык, — добавил я, уже понимая, что зря. — Гладкий.

— Покажите язык, — велел он ей. Глянул, покивал, черкнул в карте. А когда женщина вышла с направлением, повернулся ко мне вместе со стулом. — Откуда знал?

— Читаю много.

— Читаете вы, юноша, странные книги…

Смотрел он на меня при этом так, будто взял в руки чужой инструмент незнакомой работы и прикидывал, где такие куют. Я честно попытался стать поглупее и до конца приёма молчал.

В стэш я в те дни добирался к восьми, пешком и дворами, потому что автобус для меня и в обычный-то день наказание, а после клиники, с полной башкой чужих болячек, в него лучше и не соваться.

Глеба я застал в дальнем углу. Конец стола под вытяжкой я отдал ему сразу, так что банки он успел выстроить там в два ряда, с номерами на боку. С банками он и разговаривал.

— Ну и что ты мне тут показываешь, а? — допытывался он у пятой по счёту. — Ты этого не можешь. Ты вообще с рынка.

Пока он тянул паузу, я разглядел его толком. Оправа держалась на медной проволочке, намотанной в три ровных витка, которые он наверняка укладывал сам, свитер был чистый и в катышках, а пальцы в пятнах от реактивов и с сожжёнными ногтями. Мой тысячелистник он гонял пятый день и, судя по цвету лица, спал за это время часов десять в сумме.

— Садись, — буркнул он, не здороваясь. — У меня к тебе разговор, и он тебе не понравится.

— Начало я оценил.

Он раскрыл тетрадь и повёл пальцем по столбику цифр, а потом ещё по одному, и по третьему.

— Действующего вещества втрое с лишним против верхней границы для вида. Зима, сырьё прошлогоднее, сушёное чёрт знает как. Такого, чёрт возьми, не бывает! Я собрал четыре модели, чтобы это объяснить, и все четыре развалил сам. Значит, либо методика кривая, либо у тебя от горсти к горсти выходит разное, а ты говоришь, что одно и то же.

— Я тебе даю ровно то, что говорю.

— Допусти-им.

Слово это у него означает, что как раз ничего он и не допускает.

— Тогда так, — продолжил он и ткнул пальцем в чистый лист. — Двух подтверждений мне мало, они разовые. Мерим всю линию, от мешка до банки, каждую партию подряд. Отбор из каждого мешка в трёх местах. Банки нумерую я, ты не знаешь, где какая. Три повтора на точку. И журнал отбора, чтобы я мог поднять любую цифру и сказать, из какой она горсти.

— Ты понимаешь, сколько это времени?

— Три недели.

— У меня партия к концу февраля! — я грохнул ладонью по столу так, что банки звякнули. — Мне результат нужен к сроку! Диссертацию свою напишешь потом! Твоя тема, между прочим, потому и легла, что ты полтора года считал то, за что никто не платит.

Сказал и тут же пожалел, потому что бить туда было подло…

Он даже не моргнул, только стянул очки и подышал на стекло, протирая его краем свитера.

— Тема легла оттого, что была никому не нужна. Враньём я её из-за этого считать не буду. —