Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Мы у нас в двести восьмой сидели три ночи подряд, всей толпой, Ника даже заходила со своими конспектами. НИКА, Сав! А тебя не было. Я думала, ты вообще заболел, спросила у Димки, а Димка говорит, ты у себя и не ночуешь.

Третий палец она загибать не стала, просто опустила руку.

— И ты меня ни разу никуда не позвал. Ни разу, с сентября. Всё время я. Я зову, ты приходишь, и вроде тебе нормально, а сам — ни разу…

Возразить мне было нечего, а ключ, зажатый в кулаке, успел нагреться.

Я всё-таки читал её, пока она говорила: недосып после сессии, кофе вместо еды, сахар пляшет, к вечеру наверняка болит голова. И тут меня догнало. За весь январь я ею поинтересовался ровно один раз, вот только что. Человек живёт через коридор, в четырёх шагах от моей двери, а я знаю про её печень больше, чем про её месяц.

В дело она не помещалась, и я её из расписания вычеркнул. Аккуратно, одной чертой… кхм.

Двести лет я вёл счёт долгам и ни одного не забыл. А тут забыл, и даже не заметил, как.

— Ты прав, — брякнул я вслух. Осёкся. — То есть ты права. Виноват, ага.

Она моргнула, потому что готовилась, кажется, к другому, к отговоркам про работу и проект, а их не последовало.

— В субботу, — сказал я. — С утра. Куда скажешь, туда и пойдём, хоть на весь день.

— Ага.

— Поля.

— Ага-ага, я записала, — фыркнула она и повела плечом. — У меня память лучше, чем у Ники блокнот, между прочим. Если сольёшься, я это припомню в самый неудобный для тебя момент, вот прям клянусь!

И ушла к себе, прикрыв дверь тихо, хотя всегда хлопает так, что косяк вздрагивает. От щелчка замка мне стало паршивее, чем от любого крика.

Ночью в стэше всё шло как надо.

Кровохлёбка доходила во второй кастрюле, и по запаху выходило, что снимать её надо к полуночи, не позже. Пока она доходила, Артём воевал с таблицей, шевелил губами и время от времени сообщал экрану, что тот неправ. На середине очередного такого спора за железной дверью грохнуло, возмущённо вякнули, шумно устроились заново. Рыжий с куцым хвостом третий раз за вечер отбивал себе место у трубы. Под эту возню я и отметил, что двадцать два процента резерва лежат ровно и никуда за ночь не денутся; пересчитывать их по десять раз на дню я давно перестал, и вот к этому спокойствию я привыкал дольше всего.

Заказ к двадцатому я сдал в срок, до последней салфетки. Человек, который умеет мерить, у меня теперь тоже есть, дотошный и не верящий мне ни на грош, то есть ровно такой, какой нужен. Деньги идут.

А сам я сидел на ящике, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем и вместо Глеба с его кривыми думал о том, как тихо прикрылась дверь двести восьмой…

Одному по-настоящему полезному меня выучили обе мои жизни: не привязываться. Умение отличное, проверенное на четырёх войнах, и всегда оно было мне удобно. Люди приходили и уходили, а я работал дальше.

Вот именно. Всегда было удобно… но и где я теперь? Сколько друзей было, даже не союзников, а именно тех кому доверишь спину?..

Телефон я всё-таки подтянул к себе. Набрал, стёр, набрал заново: «Суббота, одиннадцать, у крыльца. Одевайся тепло». Отправил и остался сидеть, глядя в экран, как дурак. Под сообщением долго висела тишина, а потом сверху появилось, что она печатает.

Глава 14

Под козырёк аптеки я встал за двадцать минут до срока. Спиной к стене, лицом к обоим концам улицы.

Отучиться от этого мне уже не светит. Прийти заранее, встать так, чтобы видеть подходы, приметить, куда уходить, если придётся уходить быстро. Так что стоял я и глазел, как дворник скалывает наледь у крыльца, тюкая ломиком в одну и ту же точку, а из соседнего подъезда вылетает рыжая собака и тащит хозяина через сугроб напрямик, пока тот упирается и орёт ей в спину: «Тиша! Тиша, стоять!», а Тише всё равно. Никаких тебе угроз, только дворник да собака. Стою на морозе, держу мирную улицу под присмотром, и всё это ради вафель.

Распоряжение, по которому я тут мёрз, прилетело в ту же ночь, следом за моим коротким «суббота, одиннадцать, у крыльца», и составлено было по всем правилам боевого приказа:

«Суббота. Крыльцо отменяется! Кафе с вафлями, которое возле аптеки, две остановки от кампуса, найдёшь. В ДВЕНАДЦАТЬ, а не в одиннадцать. И не смей опаздывать, Денисов, я узнаю!!»

Время она переиграла сама, и место выбрала сама, и правильно сделала. Моё крыльцо ровно на это и было рассчитано. Сойтись у себя под боком, а через час вспомнить про кастрюлю и уйти с чистой совестью. Похоже, Полина просчитала это раньше меня самого.

Утром, ещё на раскладушке, я поймал себя на расчётах. Дорога минут двадцать, там часа два, обратно те же двадцать, к трём освобожусь, до темноты переберу мешок таволги, вечером сяду за тетрадь. Расклад вышел ладный, я даже остался собой доволен. Ровно до тех пор, пока не понял, чем занимаюсь. Обещал человеку, иду к человеку, а первым делом что? Считаю, сколько это займёт, и прикидываю, чем потом заткнуть дыру в расписании. У меня в поле так считали носилки. Этого несём, этот подождёт…

Перед уходом я нарочно перевернул тетрадь на столе обложкой вниз, чтоб не тянуло взяться, а дверью старался не грохнуть из-за Артёма. За перегородкой он сопел, укрывшись поверх одеяла курткой, потому что под пледом ему, видите ли, жарко, а под одеялом холодно. Разбудишь такого, потом полдня будет объяснять, какой он невыспавшийся.

Во дворе меня встретил утренний совет: трёхцветная на верхней ступеньке, куцехвостый на трубе у стены, а пёстрый увалень разлёгся поперёк дороги, и обходить пришлось уже мне их. Остальные грелись за углом, у трубы котельной, и на меня даже не обернулись.

Полина опоздала на четверть часа.

…Мда уж.

Заметил я её ещё от поворота, и заметил бы, наверное, в любую метель. Куртка на ней горела апельсиновым, полосатый шарф намотан в три оборота, а помпон на шапке дорос до небольшой дыни, ну, практически, и на ходу жил своей жизнью. Из-под шапки лезли рыжеватые пряди, а её щёки на морозе разгорелись. И всё это неслось ко мне по тротуару со скоростью хорошей конницы!

— Молчи! — заорала она ещё шагов за десять. —