Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Механику я объяснил один раз и как умел.

Сила разлита снаружи, по земле и по всему живому, растянута так тонко, что её тут не замечает никто. Чтобы она пошла в человека, нужен путь. У меня он есть, а откуда он взялся, я не рассказываю. Это моё единственное условие, и Глеб его принял так же буднично, как заводил новую графу в журнале. У него такого пути нет, как нет его тут ни у кого.

— То есть ты собираешься мне его… что? Выдать? — уточнил он.

— Проложить. Дара я тебе не дам, у меня его в кармане нет. — Я поискал сравнение, которое он примет без спора. — Ты видел, как разрабатывают сустав после гипса? По миллиметру, каждый день, месяцами, и всё это время больно. Или как тело тянет новые сосуды туда, где кровь не доходит. Вот это и есть работа, долгая стройка. Веду её я, своей рукой и своим запасом, а материал — ты.

— Сколько заходов?

— Не знаю. Несколько. Может, десять, может, тридцать.

— Где?

— Только здесь. — Тут я даже не соврал ни на грамм. — Того, из чего я строю, в этом подвале больше, чем во всём остальном городе. За порогом у меня уже ничего не выйдет.

Он записал и это, а потом добрался до вопроса, которого я от него ждал последним.

— А тебе это чего стоит?

— Всего, чем я занимался до сих пор.

Пояснять я не стал, но, если по-честному, к февралю у меня сложился неплохой распорядок. Ночами я тихо перестраивал собственное тело, брался за проводимость, за моторику, за капиллярную сеть, и за зиму оно отзывалось мне уже совсем иначе, чем осенью. С сегодняшнего вечера всё это уходило в чужую спину. Впервые я вкладывался в другого человека не потому, что он умирал у меня на руках.

Первый заход мы сделали в тот же вечер. Глеб оседлал свой ящик, спиной ко мне, стянул свитер и остался в майке, а я пристроился сзади, положив ладони ему между лопаток. Кожа под руками была холодная, спина каменная от вечного сидения над пробами.

— Дыши ровно. Станет невмоготу — говори, руки уберу.

— Допустим.

Дальше в подвале стало тихо, только гудел обогреватель да потрескивала лампочка. Работал я так, как приучили меня ещё в Цитадели, понемногу, мягко. Прокладывать путь там, где его отродясь не было, всё равно что вести нитку через плотную ткань тупой иглой. Нажмёшь чуть сильнее, и рвётся ткань, а нитка остаётся целёхонька. Я тянул от солнечного сплетения вверх, короткими участками, придерживая каждый, пока он не переставал схлопываться.

Через двадцать минут Глеб был серый, а у меня на счету осталось восемь процентов из двадцати двух. В затылке стоял тот ватный гул, по которому я и без счёта узнаю донышко.

Руки я снял и прощупал его напоследок, уже по привычке. Пульс частил, под лопаткой всё мелко подрагивало, но нигде ничего не рвалось, так что перетерпит.

— Ну? — не выдержал я.

— Ничего. — Он посидел, вцепившись в край ящика. — Тошнит… Затылок ломит. Ощущение постороннее, но описать не могу, а раз не могу описать, то и записывать нечего.

— Запиши, что тошнит.

— Это я и без твоих советов запишу.

Следующие дни слились в один длинный калейдоскоп событий

Глеба мутило каждый раз, знобило потом ещё полвечера, а на третий день он приволокся с температурой тридцать семь и четыре, отсидел заход и ушёл молча. Молчал он всегда по одной причине. К вечеру голову ему ломило так, что он снимал очки и сидел, придавив глаза ладонями. Артём завёл на всё это отдельную таблицу и требовал цифры по часам, чем бесил Глеба до зубовного скрежета. На четвёртый день тот захлопнул тетрадь и заявил, что с него хватит.

— Это членовредительство с моим согласием, называй уже вещи своими именами!

— Согласен, — кивнул я. — Дверь вон там, обиды не будет.

Он ушёл, а назавтра нарисовался в девятом часу, со списком симптомов по часам, расписанным на два листа, и с претензией, что я не предупредил про озноб на второй час после.

Второй раз он бросал на шестой день, уже спокойнее и обстоятельнее, минут на восемь, после чего вернулся на место.

Предупреждал я его честно, и не по одному разу, что может не выйти вовсе, что я не знаю, чем это кончится через месяц и через год, потому что в моей практике он первый. Он кивал, записывал мои слова прямо в протокол, дословно, с датой. И лез на свой ящик.

А по ночам мне самому делалось не по себе так, что никакими протоколами это не снималось. Дома канал открывают ребёнку в семь лет, и делает это мастер, у которого за спиной сотня таких детей, а рядом стоит второй мастер и вовремя бьёт его по рукам. Здесь стоял я, работая по памяти чужих лекций, над взрослым человеком, который мне поверил ровно настолько, чтобы согласиться…

Так себе история для великого магистра. Хотя на новое исследование это бы потянуло.

На седьмой день он разбирал очередную пустую серию. Половина заходов в ту неделю шла вхолостую: я честно сидел позади и бездельничал. Трижды он подловил меня на этом и остался крайне доволен.

— Значит, четвёртый и шестой мы выбрасываем, потому что я в них угадал случайно, а вероятность угадать при двух исходах составляет…

Он осёкся.

Сидел он в это время на полу у стола, там, где я обычно собираю форму, вертел в пальцах ручку, а потом и вертеть перестал.

— Погоди.

Я застыл, а кран за перегородкой успел капнуть трижды.

— Здесь… теплее, чем у двери, — сказал Глеб.

Произнёс он это ровно так же, как читает мне вслух проценты дубильных. Потом поднялся, дошёл до двери, постоял там, вернулся к столу, сходил к двери ещё раз и убрёл в дальний угол, к мешкам.

— У порога пусто, а здесь плотнее всего. — Он замер и упёрся взглядом в стену мимо меня. — И оно тёплое. Обогреватель у меня был за спиной, а теперь он справа, и тёплое не сдвинулось. Оно не от обогревателя…

Он вслух повторял мою собственную карту, снятую руками на прошлой неделе. Гуще всего у стола, а у порога хоть не берись.

Край ящика я стиснул так, что доска впилась в ладонь. Заметил это, лишь когда стало больно. Ответить у меня вышло со второго раза, с первого получился один сип…

— Не от него, — подтвердил я.

— Дай лист. — Он уже шарил по столу, отодвигая банки локтем. —