Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Записывал он, стоя, согнувшись над столом, и подчёркивал по два раза.

А я отступил к стене и съехал по ней на пол.

На дрожащие руки я покосился с некоторым удивлением, потому что дрожать им было решительно не с чего. Заход в тот вечер вышел коротким, спал я нормально, ел тоже. Сложив ладони на коленях, я просто слушал, как надо мной скребёт по бумаге ручка.

Значит, ремесло всё-таки передаётся, а я-то держал его за редкость, которая умрёт вместе со мной в чужом мире. Его можно отдать другому, а тот отдаст третьему, и когда я однажды лягу в эту землю, лечить тут будет кому.

Внутри у меня было тихо, никакого ликования. Я так и сидел, чувствуя лопатками холод стены, и боялся спугнуть…

— Сав. — Глеб оторвался от листа. — Ты чего на полу?

— Отдыхаю.

— А. — Он вернулся к записи. — Тогда сядь на ящик, с пола тянет.

Считать он начал раньше, чем у него просохли чернила.

— Так. Если я это ощущаю, значит, могу научиться ощущать точнее и мерить. А с мерой у нас появляется шкала, и со шкалой всё остальное перестаёт быть анекдотом!

— И это ещё не главное, — добавил я. — Дальше умение ощущать переходит в умение брать, а потом и отдавать.

— Кому?

— Мне.

Тут я объяснил ему то, ради чего вся эта затея, по большому счёту, и начиналась. Есть у нашего ремесла одна подлая особенность. Чужое тело целитель видит насквозь, а собственное остаётся для него потёмками. Себя я чиню вслепую, на ощупь. Три четверти запаса уходят на то, чтобы просто нашарить, где у меня надлом, а на саму работу идёт лишь четверть. Вчетверо дороже, чем то же самое на другом.

— Так вот, — закончил я. — Слепоту твоя мана с меня, конечно, не снимет, шарить я буду всё той же слепой рукой. Зато она оплатит мне перерасход. Понимаешь разницу? Я перестану платить за собственное тело своим запасом и смогу заниматься им каждый день, не раз в неделю, когда сойдутся деньги, время и совесть.

— То есть я — розетка, — подытожил Глеб.

— Ты — коллега, у которого пока не работают руки.

— Розетка звучит точнее. — Он пожевал колпачок ручки. — И когда?

— Не скоро. Сегодня ты её только почувствовал, а между «чувствую» и «отдаю» лежит работа на месяцы. Может, на полгода. Может, отдавать у тебя вообще не выйдет, останется только ощущать, и это тоже будет результат…

— Полгода, — повторил он и записал. — Хорошо. И ещё: в записях это идёт как неучтённый фактор. «Мана» — слово ненаучное, я его писать не буду.

— Пиши как хочешь.

Пусть хоть иксом обозначает, лишь бы работал…

Дальше мне оставалось решить только одно, и решалось оно само собой, простым сложением.

Заходы с Глебом отнимают час-полтора каждый день, лучше вечером, когда он свободен. Замеры и слепые серии съедают ещё столько же. Варка идёт три ночи на партию, а к концу февраля я обещал клиенту три сотни банок в месяц. Сеть надо обходить, Артёму нужны ответы. Сюда, в подвал, я к тому времени и так приходил каждый день и уходил за полночь, а в двести седьмой ночевал через раз.

Академия же перестала быть нужна ровно тогда, когда отдала мне всё, за чем я к ней шёл: учебники и лучший вайфай в корпусе, ради которых я просидел в библиотеке всю осень, медблок, халат и шесть дней, за которые я понял про местную медицину больше, чем за месяцы чтения. И людей, благодаря которым у меня в этом мире вообще что-то есть.

Сидеть дальше на парах ради строчки в ведомости, когда у меня в подвале первый ученик записывает, где именно ему тепло, я бы себе не простил…

Так что наутро в учебной части я взял бланк академического отпуска.

Передо мной топтались трое с обходными листами, переминаясь и глядя в пол. Пока очередь ползла, я нанюхался бумажной пыли с клеем и наслушался штампа, который щёлкал за стойкой ровно раз в пять секунд. Била им по бумагам женщина в вязаной кофте поверх блузки, била, кажется, лет двадцать подряд, отчего мерку я с неё снял раньше, чем успел себя одёрнуть. Правая кисть сработана вчистую, шея тянет голову чуть набок. Бланк она мне сунула не глядя, ткнула пальцем в графу «причина» и велела писать разборчиво, так что я написал: «по семейным обстоятельствам».

Она открыла моё личное дело, задержалась взглядом на той строке, где у меня в графе про родственников стоит аккуратный прочерк, потом подняла глаза на меня. Промолчала. Пришлёпнула штамп и спровадила к куратору за подписью.

Ну а что, обстоятельства и правда семейные. Двое, оба в подвале. Один требует протоколов, второй забывает есть…

Куратор подписывать отказался минут пятнадцать.

Стул для посетителей у него был завален чужими курсовыми. Он снял стопку, подержал на весу, не нашёл куда пристроить и сгрузил на пол, а мою бумагу всё это время держал двумя пальцами на отлёте, как чужую квитанцию.

— Подожди-подожди-подожди. — Очки у него сползли, он поймал их и сдвинул обратно. — Как тебя… Денисов. Ты у нас лучший на потоке, у тебя проект, который я… я, между прочим, третий год такого не видел. А ты мне приносишь бумажку. На ГОД!

— На год, — согласился я.

— Здоровье? — Он вгляделся мне в лицо так, будто ему это уже приносили не раз и ничем хорошим оно не кончалось. — Ты болен?

— Здоров как бык. Работать надо.

— Рабо-отать. — Он сгрёб лист, положил, снова сгрёб. — Все идут работать. Господи, ну какая работа, тебе семнадцать лет…

Семнадцать, ага, плюс-минус одна прожитая жизнь…

Подписал он размашисто, нажав так, что ручка продавила лист. Потом посидел над ним и вздохнул.

— Через год придёшь — тема твоя будет лежать там же, где лежит. Никому не отдам. Слышишь?

— Слышу.

Мой бланк он отложил в отдельную папку, минуя общую стопку. Мне на секунду сделалось паршиво, потому что ему, похоже, просто не с кем стало разговаривать, а проект тут дело десятое.

Прощаться я не собирался, потому что соображение тут простое и невесёлое: прощание тянет за собой вопросы. Куда, зачем, надолго ли, а адрес какой, а телефон тот же? Спросят по-доброму, а перескажут в тот же вечер. Через неделю в общаге знают всё. Уехал себе да уехал.

Кампус я обошёл