Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

За батареей в двести седьмой медяшка простояла в щели с ноября и прикипела так, что вытащить её удалось только ножом. Нож пригодился и в библиотеке, где я честно изобразил интерес к подоконнику за шторой, поковырялся в пазу и подцепил вторую. Третью выудил в столовой, у трубы, завязывая шнурок. Посудомойка глянула, узнала, кивнула и вернулась к своим лоткам.

Каждый раз, разгибаясь, я на секунду задерживался. Место, из которого я вынимал медяшку, остывало прямо под ладонью, как забытая кружка в холодной комнате. Мелочь ведь, три рубля лом, а жалко было до глупости…

Клубную, за стойкой с тренировочными мечами, я оставил.

И дворовую, что под скамейкой, тоже оставил, хотя достать её было проще всего. Сам себе объяснил это тем, что медяшка копеечная, лезть за ней на глазах у курильщиков глупо, а пусть тут будет чуть теплее, чем везде. Врал я себе так себе. Просто не хотелось выгребать из этого места вообще всё…

Полину я углядел уже от дверей, оглянувшись на зал напоследок. Тянуло оттуда паром и гречкой, а поверх стоял ровный гул, в котором отдельных слов уже и не разобрать.

Сидела она у окна, спиной ко мне, в компании человек шести, размахивала руками и что-то расписывала, а те ржали. Рыжий хвост мотался в такт. Парень напротив заметил меня раньше, мотнул подбородком в мою сторону, так что она обернулась.

И замахала обеими руками, как с перрона уходящему поезду, с лицом, которое читалось через весь зал: иди сюда, тут место, тут котлеты!

После того кафе у аптеки она звала меня ещё на три субботы, и все три раза я отговаривался работой…

Я вскинул руку в ответ, улыбнулся, ткнул в часы, мол, бегу, и вышел.

Вот, собственно, и попрощались…

На Нику я наскочил на лестнице между вторым и третьим, и вот с ней разминуться не вышло. Сверху валили с пары, меня успели дважды задеть сумкой, а она стояла на своей ступеньке так, что поток обтекал её сам: журнал на сгибе локтя, рубашка заправлена, хвост волосок к волоску, серебряные звёздочки в ушах.

— Денисов. Твоё заявление у куратора?

— Подписано сегодня.

— Обходной лист в учебную часть до конца недели. — Она раскрыла журнал, отыскала нужную строку, черкнула галочку. — Ключ от комнаты сдаёшь коменданту. Если оставляешь вещи, пишешь опись, иначе их выкинут. Так тут заведено.

— Понял.

Журнал она закрыла, но не ушла.

Пункта у неё не осталось ни одного, я это видел по её лицу так же ясно, как вижу чужой пульс. Смотрела она молча долгих три секунды, что при её манере укладывать в одну фразу три пункта распорядка было очень долго, потом щёлкнула ручкой, один раз.

— Хорошо… — обронила она и пошла вниз.

Дима не спросил вообще ничего.

Вечером он лежал под пледом с ноутбуком на животе и штурмовал на экране крепость с красными флагами, в которой его убивали с завидной регулярностью, а я собирал сумку. Тетради, кружка, зарядка, две рубашки, банка с вишнёвым вареньем, которую он мне сунул сам, потому что «мамка ещё пришлёт, а ты худой».

— Бро, ты это… — Он оторвался от экрана. — Свет выключишь, когда пойдёшь? Я тут лягу, наверное.

— Выключу. Слушай, просьба есть.

— М?

— Коты у крыльца. Корм я оставил в тумбочке, пакет большой. Высыпай им вечером, много не надо, горсти хватит. Особенно серому, старому, с белым пятном на груди. Он гордый, он последним подходит, ему обычно не остаётся.

Дима подумал, не отрываясь от экрана.

— Ну-у, лады. — И вернулся в свою крепость.

Единственное, о чём я попросил вслух за всю неделю, и то про котов…

Обманывал я себя тут, впрочем, тем же манером, что и со скамейкой. Ходят они за мной, миска тут ни при чём. Знаю я это с сентября, когда первый дождался меня у двери в двести седьмую и остался до утра. Так что корм Дима высыпать будет, а гарнизон рано или поздно снимется с крыльца и потянется за мной через полгорода…

Койку я заправил, миску с подоконника снял и оставил на батарее в коридоре, чтобы не выкинули. Половина комнаты, которая была моей, за десять минут сделалась ничьей: заправленная койка, пустой подоконник, на гвозде ни куртки, ни полотенца. И от батареи больше не тянуло тем тихим тёплым, за которым я всю осень сюда возвращался, потому что тепло это лежало теперь у меня в кармане медяшкой…

Дверь я закрыл в половине одиннадцатого.

Дорога от кампуса до стэша идёт мимо забора со стороны пустыря. Там, между третьим и четвёртым пролётом, у меня в декабре закопана железка. Я отыскал взглядом третий столб от угла, с загнутой макушкой, и куст шиповника слева от него, который зимой ни с чем не спутаешь. Снег под кустом нетронутый, лежит горбом. Значит, пистолет на месте, в пакете, ровно там, где я его и оставил. Куда ему деться из промёрзшей насквозь земли?

Я прошёл мимо, не сбавив шага.

Копать там нечего и незачем, потому что место чужое, ходят по нему теперь другие люди, а повод появляться на кампусе у меня только что кончился вместе с подписью куратора. Пусть лежит.

В подвале горел свет, а тепло взяло меня в охапку вместе с травяным паром уже со второй ступеньки, так что я остановился и с полминуты просто в нём постоял, отходя от улицы.

Артём сидел над своими экранами и грыз сушку. Ужинать ему, видно, опять было некогда. Глеб домывал колбы в тазу и ругался на воду:

— У тебя из крана течёт извёстка. У меня по стенкам осадок, а ты хочешь от меня повторяемости.

По дороге к горелке я приподнял крышку на кастрюле, убедился, что уварилось как надо, и заодно прошёлся взглядом по стеллажу. Банок к отгрузке стояло заметно меньше, чем я обещал клиенту к концу месяца, а значит, три ночи у горелки я себе только что назначил. Сырья на эти ночи было вдоволь, мешков в углу оставалось ещё на две такие партии. А под ногами, в земле, по трём кольцам вокруг дома, тихо гоняли фон сорок восемь медяшек. Эту ровную тягу от пола я чую теперь, даже не примеряясь.

Сумку я поставил у стены, где ей и место.

Потом, больше по привычке, открыл коробку из-под чая и вытряхнул содержимое на ладонь. Мятый кусок свинца величиной с фалангу мизинца, борозды по бокам, тусклый отблеск в жёлтом свете