Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

лампочки. Я покатал его пальцем. Мягкий, ноготь оставляет след. За два с половиной месяца я так и не выяснил, почему для такого дела берут именно свинец и отчего он у них такой мягкий. Спросить у Глеба ничего не стоило, он бы за вечер расписал его состав с процентами, но не спросил я ни разу. Пусть эта дрянь полежит просто так, для памяти о том, с чего у меня всё началось.

Я закинул свинец обратно, захлопнул коробку и оглядел свой подвал.

Всё на месте. Работа кормит, деньги впервые не приходится считать до копейки, а люди тут мои, выбранные, и отвечаю за них теперь я. И ученик, который на прошлой неделе на полном серьёзе требовал от меня определить, что такое «это».

И ведь я никому не соврал: ни куратору, ни Полине. Просто ушёл тихо, не оставив ни одного вопроса, на который кто-то захотел бы искать ответ.

Совесть, конечно, слегка ворочалась, но так, для порядка.

Теперь меня в этом городе не найдёт никто.

В железную дверь поскреблись.

Открыл я, поёжившись от холода. На верхней ступеньке караулил серый полосатый старик с белым пятном на груди. Тот самый, который всю осень сидел на скамейке во дворе общаги и с места не двигался.

Он смерил меня взглядом с претензией и вошёл.

Глава 18

В дверь мне скреблись с семи утра, вежливо и по очереди.

Сперва кто-то один прошёлся когтями по железу снизу вверх, проверяя, дома ли хозяин. Через минуту подключился второй, уже требовательно и в две лапы. А после паузы, за которой стояло короткое совещание, скребанули в три лапы разом. Тут я и понял, что поспать мне больше не дадут…

— Иду я, иду — сообщил я потолку. — Ироды хвостатые.

Серый на это даже ухом не повёл. Он спит у меня в ногах с той самой ночи, на сложенном вдвое ватнике, кверху белым пятном на груди, и наружу за неделю не попросился ни разу. Своё он в этой жизни уже отсидел. На скамейке.

Вылезать было жалко до слёз. За ночь обогреватель нагнал в подвал столько тепла, что одеяло я откинул ещё в темноте и досыпал поверх, а теперь надо лезть на мороз ради хвостатых, которые и сами прекрасно устроились у трубы. Куртку я натянул поверх футболки, полез по четырём ступенькам, отставил подпорку и потянул дверь на себя.

Мороз сразу же цапнул меня за уши прямо на пороге.

Гарнизон занял крыльцо плотно. В первом ряду, как положено, сидела трёхцветная, которая ходит сюда с самого новоселья. За ней топтался рыже-бурый с куцым хвостом, а пёстрый увалень даже не встал, так и лежал на верхней ступеньке боком и таращился на меня так, будто это я опоздал на приём. Я скользнул взглядом поверх их голов. Двор лежал ещё синий и нетронутый, от котельной валило паром и уносило вбок, а вдоль стены под трубой была натоптана в снегу тропка, вся в отпечатках лап. Судя по ней, у трубы этой ночью грелись далеко не трое.

Корм я держу у самой двери, под тряпкой, и с новоселья мешок пошёл уже четвёртый. Насыпал я щедро, в две плошки и в старый противень, а увальня отодвинул носком ботинка, чтобы он не лез мордой под поток. Постоял минуту, пока они с воплями делили добычу. На вопли соседка со второго этажа распахнула форточку над головой, ругнулась в мою сторону невнятно и захлопнула её.

— Доброе утро, — пожелал я вежливо в ответ.

В подвале я зажмурился от тепла не хуже своих нахлебников. Пар от чайника стоял под лампочкой столбом, потому что поставил я его, конечно же, ещё до котов и, конечно же, про него забыл. Кран за перегородкой молчал, потому что я его наконец починил на прошлой неделе. Теперь по вечерам я ловлю себя на том, что мне не хватает капель, под счёт которых хорошо думалось…

Артём сидел за своими двумя мониторами в той самой позе, из-за которой я чиню ему шею с декабря, а он к следующему разу успевает всё испортить обратно. Шея вбок, плечи к ушам, левое запястье лежит на краю стола под неправильным углом. От плиты мне это было видно насквозь, и увиденное не понравилось. Под лопаткой у него опять забило, а к вечеру поплывут пальцы.

— Ты давно сидишь?

— Не-а, — буркнул он экрану. — Час всего.

Кружку я тронул мимоходом — холодная, а судя по тому, какой коркой взялся кофе на дне, всего час у него шёл уже третий.

Я снял с плитки кастрюлю, вывалил в тарелку гречки с тушёнкой и молча сунул ему под нос, сдвинув мышь. Вилку он сгрёб так же молча, не отрываясь от строчек. Полтарелки ушло вообще без участия головы, а потом голова подключилась.

— О-о. Слушай, а это вкусно. Ты чего туда кладёшь?

— Еду, — сказал я. — Иногда помогает желудку.

Глеб пришёл к девяти, в двух свитерах и с термосом, поздоровался кивком и первым делом свернул в свой угол. Неделю за свой счёт он у себя в конторе выпросил ещё в понедельник, сказав про это ровно четыре слова, из которых два были «надо». Куртку он снял не сразу, а сначала прошёлся взглядом по столу: весы на месте, штатив на месте, тетрадь для замеров лежит углом к краю, ровно как он её вчера положил. Место у стены, подальше от двери, я отдал ему сразу, а он выстроил там свою маленькую крепость и завёл отдельный журнал, куда заносит только собственные упражнения, с датой, временем и номером попытки.

Сел он, отвернул у термоса крышку, отхлебнул и положил ладони на стол, ребром друг к другу.

Я подхватил свою кружку, устроился на ящике и стал смотреть.

Зрелище, честно говоря, так себе. Сидит невысокий сутулый парень в чинёных очках и держит руки на столе. Зато я вижу, как между его ладонями натянулась нитка, мутная и слабая, толщиной в волос. Тянется она у него, как мокрая шерсть. С виду ниточка, а поведёшь — расползается на волокна и рвётся посередине.

Она и порвалась, а Глеб выдохнул сквозь зубы что-то короткое и совершенно непечатное, схватил ручку и записал.

— Двадцать шестая, — отчитался он, не оборачиваясь. — Из них дольше трёх секунд четыре. В понедельник была одна.

Ради таких минут я в это и ввязался. Человек, которому на прошлой неделе открылся целый новый пласт мира, сидит и меряет его в попытках