Тёмная суть - Анастасия Командор

это, восхищалась и завидовала. В такие моменты она особенно остро ощущала, что ей здесь не место. Пусть за два года она привыкла к боли, но не смогла ее подчинить. Монахиня должна встречать боль как давнюю подругу. Мирт же терпела, превозмогая себя, лишь притворяясь смиренной.

Когда последняя бусина на нитке скользнула к остальным, послушницы зашуршали рясами, украдкой разминая ноги. Настоятель Аран остался в кирхе, чтобы продолжить служение, а мать Лакифа окинула строгим взглядом лица послушниц – не выглядит ли кто из них излишне страдальчески, – после чего без лишних слов развернулась и вышла. За ней потянулись остальные.

***

День был пасмурным и холодным. По небу бродили низкие тучи, почти касаясь черных шпилей аббатства. Морось пока больше походила на водяную пыль, но Мирт дергала плечами каждый раз, когда особо крупные ледяные капли падали на оголенный затылок.

После завтрака послушницы занимались уборкой территории аббатства, помогали на кухне заготавливать на зиму припасы, а в теплое время года работали в полях, самостоятельно обеспечивая себя всем необходимым. Разумеется, ни дождь, ни снег, ни палящий зной никогда не были достаточной причиной для того, чтобы пренебречь ежедневными обязанностями.

Несмотря на ноющие после утренней молитвы колени и замерзшие пальцы, Мирт эта работа нравилась. Не то чтобы она всегда мечтала чистить от налета уложенный камнем двор аббатства. Но к труду она была привычна с детства и за работой могла хоть ненадолго перестать чувствовать себя никчемной обманщицей. К тому же однообразные действия не требовали умственного напряжения, что было весьма кстати, так как из-за постоянного недосыпа Мирт не могла ни на чем сосредоточиться.

Всю первую половину дня она провела в полубессознательном состоянии, пока терла камни жесткой щеткой. Мысли текли вялые, а время проходило незаметно.

В безмятежной тишине, наполненной только шуршанием щетки и редкими криками птиц, громко хлопнула дверь. Мирт от неожиданности вздрогнула и выронила щетку. Но это всего лишь одна из послушниц вынесла ведра с водой.

Мирт проследила взглядом, как сестра спускается по ступеням, выливает грязную воду в дренажный ров и идет обратно: лучше видеть, как кто-то открывает дверь, чем каждый раз дергаться от внезапного шума.

– Ты чего? – раздался знакомый голос совсем рядом.

Мирт резко обернулась с ощущением, что сделала что-то не так. Юна глядела на нее невыразительными серыми глазами, сидя на корточках неподалеку с такой же щеткой в руках.

– М-м?.. – вопросительно промычала Мирт и торопливо подхватила собственную щетку на случай, если Юна заподозрила ее в отлынивании от работы.

– Ты трешь тот камень уже половину колокола, – безо всякого упрека заметила Юна.

– А, задумалась.

– Можно и отдохнуть немного.

Юна поднялась и потянулась, разминая затекшую спину и руки. Мирт с опаской огляделась: не следит ли кто из старших?

– Отдохнуть?

– Да что ж ты постоянно дергаешься? – улыбнулась Юна. – За небольшой перерыв не накажут. Труд – это молитва. Но и наблюдение за миром – тоже молитва. Господь смотрит нашими глазами, и мы должны показывать Ему не только голый камень.

Чуть помедлив, Мирт тоже разогнула спину и несмело опустилась на каменный парапет рядом с сестрой Юной. Высота здесь была всего в человеческий рост, но все равно казалось, что видно чуть дальше.

– Красиво, правда? И так спокойно, – протянула Юна. – Я и мечтать не могла, что аббатство окажется таким. Будто сам Господь благословил это место. Когда всю жизнь видишь разруху и грязь, то кажется, будто нечто столь величественное принадлежит совсем иному миру.

Монастырь возвышался хмурой молчаливой громадой за их спинами. Щурился множеством узких и темных окон, тянулся серыми островерхими башнями к тучам.

Мирт перевела взгляд на поле, грядки и сад. Крепкий частокол высотой в два человеческих роста тянулся по границе аббатства. А чуть дальше за ним начинались леса, но их уже сложно было разглядеть.

Похоже, они с Юной видели мир по-разному. Мирт снова почувствовала укол тревоги и разочарования в себе: она не умела замечать красоту в мелочах, а значит, пока еще была непростительно далека от божественного благословения.

– Ты всегда мечтала… ну… стать монахиней? – осторожно спросила Мирт.

Среди послушниц не слишком жаловали пустую болтовню и уж тем более разговоры о прошлом. Но Юна не рассердилась, а рассмеялась тихо и грустно:

– Ну, в детстве я хотела стать женой лорда… – А потом она обратила к Мирт серьезное лицо и твердо ответила: – Не монахиней я мечтала стать. Оружием.

Юна снова повернулась к полям, а Мирт удивленно уставилась на нее, рассматривая веснушчатое лицо и короткий ежик соломенных волос. Интересно, это место изменило Юну или же просто дополнило?

– Когда я была ребенком, – снова заговорила Юна, – гайсты как-то преодолели стену вокруг нашего маленького поселения. Частокол был старый и рассохшийся. Не успели заменить на новый – и вот. – Она по-прежнему спокойно смотрела вперед, но голос ее стал глухим. – К утру осталось меньше половины жителей. Гайсты разорвали родителей прямо на моих глазах, а я лишь чудом успела закрыться на чердаке. Провела там несколько дней, прежде чем Истребители нашли меня. Вместе с другими сиротами нас отдали на попечение приюта при Церкви Видящего, и уже оттуда, как только подошел возраст, я отправилась в аббатство Мидфри.

Мирт открыла было рот, собираясь сказать что-нибудь утешительное, но так и не смогла ничего придумать.

– Даже спустя столько лет я помню все. Я сидела на чердаке, беспомощная и напуганная, и слушала, как гайсты пожирают моих родителей, слушала хруст костей и чавканье, истошные вопли людей за окном. И еще эта… эта невыносимая вонь, которая становилась с каждым днем только хуже. – Юна поморщилась, словно даже сейчас чувствовала тот запах. – Я помню оцепенение и непроходящий ни днем, ни ночью ужас, когда боишься даже пальцем шевельнуть, чтобы ненароком не привлечь внимание тварей.

От безмятежности Юны не осталось и следа. Она глубоко вздохнула в попытке успокоиться. Ее обычно невыразительное и такое простое лицо стало жестким.

– И вот, когда я сидела без сна, без еды и воды на душном чердаке в луже собственной мочи и могла только повторять без остановки единственную известную мне молитву, – вот тогда я и поняла, каким должен стать мой путь. Только так я смогу что-то изменить. Послужить оружием в борьбе с темной сутью, которая сгубила столько жизней. И я с радостью отдам свою душу, чтобы защитить людей. Чтобы как можно меньше было таких, как я, детей, которым пришлось увидеть смерть.

Мирт громко сглотнула, пытаясь избавиться от подступившего к горлу кома горечи. Она прежде не задумывалась о том, что сподвигло сестер стать послушницами, почему они так спокойны в ожидании сокровенного ритуала самопожертвования.

Она хотела бы сказать, что понимает. Сказать, что Юна только что помогла ей пойти по пути принятия собственного будущего. Сказать, что благодарна. Но Мирт никогда не умела хорошо говорить, а потому просто выдавила:

– Это… достойная цель.

Юна приподняла уголок рта в слабой полуулыбке.

– Разве же бывает по-другому? Думаю, каждая из сестер пережила нечто подобное. А ты, Мирт, как решила стать монахиней?

Мирт отвела взгляд, сжала пальцами грубую ткань рясы и тихо выдохнула:

– Когда мне было пятнадцать…

***

Когда Мирт было пятнадцать, отец выволок ее из угла, взял за горло и хорошенько приложил затылком о стену. Потом склонился к самому ее