Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

— Я так соскучилась, — прошептала она, отстраняясь лишь на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Я тоже скучал, родная, — ответил я, гладя её по щеке.

Я посмотрел на неё внимательно. И тогда я осознал главное. Алёна не в курсе про Анфису. Её поведение кричало о том, что она не знает про дочь. Анна Тимофеевна сдержала слово, и не сказала ей.

Обняв жену за талию, я повёл её в терем.

— Пойдем, — сказал я. — Нам о многом нужно поговорить.

Мы прошли в горницу. Я устало опустился на лавку, и Алёна тут же пристроилась рядом, прижавшись ко мне боком и положив голову мне на плечо.

— Ты живой… — выдохнула она, проводя пальцами по моей руке, словно проверяя, настоящий ли я. — Я так боялась, когда узнала, что вы пошли в атаку. Тётушка Анна места себе не находила, а я молилась.

— Всё закончилось, — сказал я. — Мы победили.

— Я знаю, — она подняла голову и улыбнулась. — Весь город гудит.

Я криво усмехнулся.

Наше уединение нарушил скрип дверей.

В горницу, шаркая ногами и держась за голову, со второго этажа ввалился Алексей Шуйский.

Вид у него, мягко говоря, был не ахти. Вчерашний день, полный нервного напряжения и безмерных возлияний, оставил на нём неизгладимый отпечаток.

Увидев нас с Алёной, он попытался изобразить подобие улыбки, но вышла лишь кривая гримаса боли.

— Ох… — простонал он, плюхаясь на лавку во главе стола, рядом с нами. — Воды бы… Или рассолу.

Алёна тут же вскочила, метнулась к поставцу и подала ему ковш с холодной водой. Алексей жадно припал к нему, глотая так громко, что кадык ходил ходуном.

Осушив ковш до дна, он с шумом выдохнул и посмотрел на меня мутным взглядом.

— Слушай, Дмитрий, — начал он хриплым голосом. — Я вчера, кажется, перебрал лишку… Знатно перебрал.

— Есть такое, — не стал отрицать я.

Шуйский поморщился, потер виски.

— И мне чудилось… будто бы вчера ты с Марией Борисовной прибыли на Девичье поле. — Он сделал паузу. — И я… я вывалился буквально у них перед лошадью. Прошу, скажи, что мне это привиделось, а…

В его глазах плескалась такая надежда, что мне даже стало его немного жаль. Но врать сейчас было нельзя.

Я покачал головой.

— Нет, Алексей. Тебе не привиделось.

Он застонал, закрывая лицо ладонями.

— Твою ж мать… Перед всем войском… Перед княгиней…

— Тебе нельзя пить, Алексей, — наставническим тоном сказал я. — Особенно сейчас, когда на тебя все смотрят. Более того, Мария Борисовна сильно недовольна тобою. Она вчера велела убрать тебя с глаз долой, чтобы ты проспался.

Шуйский отнял руки от лица. Он выглядел раздавленным.

— Я всё исправлю, — пробормотал он. — Я… я докажу ей.

— Докажешь, — кивнул я. — Но это не единственное, что «веселого» вчера произошло, пока ты валялся в беспамятстве.

Алексей вскинул голову.

— Что еще?

И я рассказал. Рассказать пришлось всё, без утайки. Про то, как мой тесть, князь Андрей Фёдорович Бледный, решил сыграть в свою игру. Про его выходку, когда он взобрался на коня и начал орать во все горло про «бабу на троне». Про то, как мне пришлось сбить его, унизить перед строем и держать клинок у его горла, чтобы Мария Борисовна не приказала отрубить ему голову на месте.

Алексей слушал, и глаза его округлялись всё больше. Похмелье, кажется, отступало перед шоком от услышанного.

— Бледный… такое учудил? — прошептал он. — Он же… он же всегда был осторожен. Как он мог так подставиться?

— «Вот кто был по-настоящему острожным и хитрым, — не соглашаясь со словами Алексея подумал я, — так это Василий Шуйский».

— Не знаю, — соврал я. — Видимо перепил, или переиграл сам себя.

Алексей покачал головой.

— Дела… И что теперь?

Договорить мы не успели. Снаружи послышались шаги, и дверь в горницу распахнулась.

На пороге стоял Андрей Фёдорович. Следом за ним вошел мрачный Ярослав, а замыкала шествие Анна Тимофеевна.

Хозяйка дома сразу взяла быка за рога, стараясь сгладить углы своим воркующим, примирительным тоном.

— Ну, вот и славно, все в сборе, — заговорила она, подталкивая мужчин к столу. — Иди, Андрей Фёдорович, садись. Сейчас накроют, поешьте, выпьете по чарке, поговорите и примиритесь. Негоже родичам ругаться, да еще в такое время.

Анна Тимофеевна открыла дверь и слуги, словно тени, начали метать на стол блюда.

Бледный прошел к столу и сел напротив. Он нахохлился, как старый ворон, и, встретившись взглядом сначала с Шуйским, а потом со мной, всем своим видом показал, что это он здесь обиженная сторона. Что это его… князя, оскорбили незаслуженно.

— «Ей Богу, как ребёнок себя ведёт», — подумал я.

Он тяжело вздохнул, налил себе квасу (до вина, видимо, пока не решился дотрагиваться или решил, что с него пока хватит) и, не глядя на меня, процедил.

— Извинись передо мною. Ты меня оскорбил. Прилюдно.

Я замер с куском хлеба в руке. Медленно положил его обратно на стол. Меня накрыло холодной волной ярости. Он что, серьёзно?

— Извиниться? — переспросил я, вставая из-за стола. Сверху-вниз смотреть на него было удобнее. — Нет, Андрей Фёдорович. Ты уже переходишь границы. У тебя вообще есть совесть, а? Или ты её вместе с вчерашним вином выблевал?

Ярослав дернулся, но промолчал, отведя глаза. Алёна испуганно сжала мою руку, но я мягко высвободился.

— Вот, видишь! — воскликнул Бледный, тыча в меня пальцем и обращаясь к сыну и Шуйскому. — Он ничего не понимает! И не будет у меня просить прощения, хотя я и старший в роду! А он кто? Примак!

— Ты старший, — начал возражать я, чувствуя, как внутри закипает, — в СВОЁМ роду. А в моем роду, Строгановых, старший я. — Про Григория я не забывал, но Великий князь, Иван Васильевич, когда одарил меня дворянством, этот момент прояснил. — И тут я не младший более, и ты это прекрасно понимаешь. Я дворянин, у меня своя вотчина, своя дружина и своё имя. И я не потерплю, чтобы ты так себя вел со мной!

Бледный фыркнул, отворачиваясь.

— Фыркай, сколько влезет, — продолжил я, повышая голос. — Но ты сохранил свою голову только благодаря мне! Если бы я вчера не