Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

баба. Это была месть, Алёна. Месть самая изощренная, какую я мог придумать. — Так и хотелось сказать, что я сделал его рогоносцем, пока он лежал пластом, но вряд ли Алёна поймёт это выражение.

Закончив, я замолчал, ожидая её реакции. Я думал, сейчас последуют крики, истерика, обвинения в подлости. Я был готов к этому… более того, морально на это настраивался.

Но Алёна вдруг встала с кровати.

Она прошлась по комнате, остановилась у расписного сундука, потом вернулась обратно. Я сидел на кровати, провожая её взглядом, и ждал вердикта.

— Ты меня не перестаёшь удивлять, — наконец сказала Алёна, остановившись напротив. В её голосе не было осуждения. Скорее… удивление, смешанное с какой-то странной задумчивостью. — До последнего думала, что ты просто благородный рыцарь, — продолжила она, глядя на меня сверху-вниз. — Думала, что мстить столь изощренно тебе не позволит совесть… А оказывается, я ошибалась. — Она покачала головой, и на губах её мелькнула кривая усмешка. — Ты очень хитрый и мстительный, Дмитрий. Очень…

Я моргнул. Это была совершенно не та реакция, на которую я рассчитывал.

— То есть… — медленно проговорила она, разворачиваясь ко мне всем корпусом и скрещивая руки на груди. — Ты отомстил своему обидчику, переспав с его женой, пока лечил его самого. Господи… — сделала она паузу. — Честно, я никогда не думала, что ты на такое способен. С виду такой правильный, такой честный. Но, как говорится, в тихом омуте черти водятся.

В её тоне сквозило даже некое уважение. Словно она увидела во мне не просто мужа, а опасного игрока, с которым нужно считаться. Вот что значит дочь своего отца…

— Так ты… не сердишься на меня? — осторожно спросил я, чувствуя подвох.

— Конечно, сержусь! — тут же вспыхнула Алёна, словно я сказал глупость. — Ты изменил мне, пусть ещё и до свадьбы! Ты притащил в нашу жизнь последствия своих «побед»!

Она снова начала ходить по комнате, нервно теребя пояс.

— Более того, меня интересует совершенно другое, — резко остановилась она. — Как ты вообще себе представляешь, что Анфиса будет жить у нас дома?

Я нахмурился.

— В смысле?

— В прямом! — она всплеснула руками. — Ты думаешь мне будет приятно видеть твою дочь в моём доме? Каждый день смотреть на неё и вспоминать, как ты «мстил» какому-то смерду? Или ты хочешь, чтобы я её воспитывала? Кормила? Одевала?

— Прости, — тихо сказал я, понимая, что требую от неё слишком многого.

— Да зачем мне твои извинения! — возмутилась Алена. — Они делу не помогут! Ребенок уже есть, и он здесь, за стенкой!

Она подошла ко мне вплотную, заглядывая в глаза с надеждой.

— Послушай, Дима… Разве у этой Марьяны и этого Ваньки не осталось никакой родни? Может, бабки, тетки? Мы могли бы дать им денег… Отправили бы девочку к ним, она бы ни в чем не нуждалась…

Мне не понравилось, куда она клонит.

— Алёна, это не выход, — сказал я, поднимаясь с кровати, чтобы быть с ней на равных. — И я не хочу, чтобы Анфиса воспитывалась у дальних родственников в деревне. Я не знаю, как она будет жить, как к ней будут относиться. Это будет все равно не то. Она моя дочь, моя кровь.

— То есть на моё мнение тебе плевать? — прищурилась Алёна, уперев руки в боки.

— Алён… — начал я примирительно.

— Не Алёнкай тут мне! — повысила она голос, и её щёки залились пунцовым румянцем. — Ишь какой! Накосячил, героя из себя корчил, а теперь я должна разгребать! Ты подумал о том, что обо мне будут говорить люди? А⁈

Она ткнула пальцем в сторону окна.

— Все будут шептаться! «Смотрите, княжна Бледная воспитывает ублюдка своего мужа!» Ты хочешь, чтобы надо мной смеялись? — Она перевела дыхание. — А что у нас дома живёт твой подкрапивник…* (так на Руси 15 века называли детей рождённых вне брака.) Ты понимаешь, какой это позор? Как ты представишь Анфису людям?

Я молчал, давая ей выговориться. Она была права. По меркам этого времени я ставил её в унизительное положение. Но отступать я не собирался.

— Я всё продумал, — спокойно сказал я.

— Продумал он… — фыркнула она.

— Завтра я пойду к митрополиту Филиппу, — продолжил я уверенно, — и покаюсь ему во всём. Расскажу о грехе блуда, попрошу епитимью.

Алёна замерла, глядя на меня с недоверием.

— К митрополиту?

— Да. Я попрошу его признать Анфису моей дочерью официально. Церковь это позволяет, если отец признает грех и готов нести ответственность. Я внесу вклад в казну патриархии, дам денег на храм.

— И митрополит не откажет? С чего бы это?

— Не должен, — ответил я.

Я перевел дух и продолжил, объясняя детали, которые для неё, как для женщины, были, возможно, далеки, но важны.

— Будет составлена официальная грамота. Я признаю Анфису, дам ей свою фамилию, Строганова. Она не будет «подкрапивником». Она будет дочерью дворянина. Да, незаконнорожденной, но признанной отцом. Это совсем другой статус. И жить она будет с нами не как приживалка, а как моя дочь.

Алёна смотрела на меня, и в её взгляде читалась смесь обиды и… покорности судьбе.

— То есть ты уже все решил, и моего мнения не спрашиваешь? — с горечью спросила она, опустив руки.

— А что бы ты здесь сделала на моём месте? — спросил я прямо. — Выгнала бы свою кровь на улицу? Отдала бы чужим людям?

— Я бы не спала с кем попало! — парировала она едко. — И тебе это известно лучше других.

Она хмыкнула, намекая на ту самую брачную ночь, когда я убедился в её невинности. Удар был ниже пояса, но заслуженный.

— Я благодарен за то, что ты не устраиваешь истерик, криков на весь дом, — тихо сказал я. — Но я не могу поступить иначе, Алёна. Просто не могу. Она не виновата в грехах родителей.

— Я тебя услышала, — с обидой сказала Алёна.

Она отвернулась от меня и походила ещё немного вдоль комнаты, словно пытаясь найти место, где бы её гнев мог улечься. Потом подошла к корыту с водой, плеснула в лицо холодной воды.

Молча, не глядя на меня, она разделась, оставшись в одной сорочке, и легла на кровать. Но