Выжить в битве за Ржев. Том 3 - Августин Ангелов

Рядовой с пулеметными дисками от ручного пулемета в сумке через плечо, — диски пустые, только гремят, — остановился у костерка, разведенного на краю леса поодаль от батареи, протянул руки к огню и замер, закрыв глаза. На щеках его играл на бледном лице нездоровый румянец — верный признак начинающегося обморожения. Шинель на нем была прожжена в нескольких местах, там торчали заплаты. Видно, боец сам латал, как умел.

Двое других бойцов после перестрелки с немцами тащили за веревки волокушу с раненым. Раненый лежал неподвижно, закутанный в какие-то лохмотья. Те, кто тащил его, остановились, перевели дух. Один, — совсем молодой с обмороженными ушами, черными, как угли, — посмотрел на десантников и спросил тихо:

— Есть чего пожрать-то? Третьи сутки хлебной крошки во рту не было.

Десантники ему тут же сунули в руки трофейные галеты. Парень взял пачку галет, повертел в руках, вынул одну галетину, остальные сунул за пазуху, и начал жевать медленно, с видимым усилием — десны у бойца кровоточили, челюсти, отвыкшие от еды, плохо слушались. Изо уголка рта сочилась кровавая слюна.

— Ты чего такой квелый? — спросил кто-то из десантников.

— Тяжело в окружении, — ответил парень. — Некоторые слабые совсем стали, идти не могут. Мы их в землянках оставляем у партизан, чтобы оклемались маленько. Завтра, может, тоже к нам сюда выйдут…

Ловец слушал этот разговор и смотрел, как окруженцы заполняют заснеженную поляну между батареей и краем леса. Его внимание привлекла женщина в мужской шинели, перетянутой брезентовым ремнем. Она перевязывала раненого прямо на снегу. Руки ее тряслись от холода и усталости, но бинт ложился ровно, привычно.

Недалеко от нее на бревне сидел боец лет сорока с перевязанной ногой и седой щетиной на впалых щеках. Он выглядел спокойным. Положив рядом свою винтовку, читал газету. Ловец своим острым зрением снайпера разглядел: «Правда» за начало февраля 42-го. Попаданец помнил статью, прочитанную в интернете о том, что окруженцам газеты с самолетов сбрасывали исправно, в отличие от остального… Бойцы эти газеты, в основном, для самокруток и утепления обуви использовали. А этот грамотей читал на морозе, несмотря на ранение!

Чуть поодаль трое бойцов разбирали свои пожитки. Они развязывали тощие вещмешки, в которых было только самое необходимое: сухари, точнее, те крошки, что от них остались, патроны, гранаты, какие-то тряпки, вроде запасных портянок… Один из бойцов, самый пожилой, вытащил из своего «сидора» маленькую иконку, перекрестился и спрятал обратно. Ловец заметил, поймал его взгляд — взгляд человека, который прошел через ад и не потерял веру.

— Давно в окружении? — спросил Ловец, когда к нему подошел тот самый капитан с перевязанной головой.

— С начала февраля, — ответил тот. — Уже месяц, считай. Вышли тогда к Вязьме форсированным маршем, думали — вот она, победа. А немцы ударили с флангов, перерезали дороги, оставили нас без снабжения. И пошло… — он махнул рукой. — Сначала снарядов не стало, потом патроны кончаться начали, а в последнее время и жрать нечего стало. Последних лошадей съели еще 23 февраля. Потом уже доедали объедки какие-то. В последние дни кору, мох, шишки да побеги хвои завариваем вместо супа. Вон, — он кивнул на котелок, подвешенный над костром, разведенным окруженцами, — похлебка из столярного клея. Нашли в разбитом амбаре в лесу на хуторе. Думали, отрава, а ничего, живы пока.

— Из столярного клея? — переспросил Ловец.

— Ага. Развели в воде, покипятили. Невкусно, но есть можно. Все-таки на костной муке этот клей делается. Немцы тоже так применяют его. Пленные сказывали, что и у них там с продовольствием неважно. Почти как у нас. Они нашу 33-ю армию здесь под Вязьмой окружили, а Калининский и Западный фронты, Конев и Жуков, получается, по всему Ржевско-Вяземскому выступу в полуокружении немцев держат.

Капитан говорил спокойно, буднично, словно рассказывал о том, как картошку сажают. И этот спокойный тон поразил Ловца сильнее, чем если бы он возмущался и жаловался. Он говорил это, а Ловец слушал и понимал: вот она, настоящая Великая Отечественная. Не та, которая демонстрируется в фильмах, а истинная — с окружениями целых армий, клеевой похлебкой, обмороженными ушами и газетами вместо портянок.

— Смирнов! — крикнул Ловец. — Организуй питание для прибывших. Пусть разведут гороховый концентрат в котлах, наварят суп. И чаю горячего тоже — побольше.

Смирнов, который все это время находился неподалеку и тоже наблюдал за прибывающими окруженцами, козырнул и побежал распоряжаться.

— У вас к чаю и заварка есть? — переспросил капитан Майоров недоверчиво.

— Есть, — ответил Ловец. — И другая еда тоже есть. И снаряды к этим пушкам — вон, на кладбище склад нашли, немецкий. Там много всего спрятано было.

Майоров посмотрел на орудия, на ящики со снарядами, на десантников, которые деловито сновали между позициями, и покачал головой:

— Не верится даже такой удаче. Прямо как в сказке! Вы откуда такие взялись?

— Я пришел из-за линии фронта на лыжах с небольшой группой, — честно сказал Ловец. — Собирал заблудившихся парашютистов, устраивал рейды по тылам немцев и пробивался к вам.

Майоров кивнул, проговорив:

— Да, про десант слухи ходили. Но, не дошли почему-то до нас те десантники…

— Как же не дошли? Вот же мы, — улыбнулся Ловец.

Они стояли на пригорке у разбитой часовни, и солнце, пробившееся сквозь облака, когда снег снова прекратил падать и подул ветер, освещало их лица. Война продолжалась, впереди были новые бои, новые потери, новая кровь. Но в этот момент, глядя на то, как окруженцы 33-й армии вместе с десантниками окапываются на захваченной батарее, как делят продовольствие и патроны, как перевязывают раненых и готовятся к новым атакам, Ловец вдруг понял самое главное: он здесь больше не попаданец из будущего. Он — свой. Он — уже часть этого мира, этой войны, этой советской армии. И разбитый тепловизор, как и все остальные «приблуды», оставленные Угрюмову, больше не имели для него значения. Потому что настоящее было здесь, вокруг него — в этих людях, в их глазах, в их руках, сжимающих оружие.

И вместе они выстоят. Его отряд и 113-я стрелковая дивизия. Та самая, что с другими частями 33-й армии подошла к Вязьме в конце января, перерезала железную дорогу Вязьма — Брянск и вела непрерывные атаки на подступах к городу. Теперь, судя по всему, от дивизии осталось