Самозванец - Виктор Коллингвуд

Пора их развести по углам ринга.

— Господа, позвольте! — воскликнул я, прерывая скандал.

Оба возмущено уставились на меня, но идеально вежливый тон и мой спокойный взгляд на мгновение прервали ссору.

— Никакого бунта и нарушения субординации. Виноват, господин капитан, недооценил строгость флотских порядков. Был неправ, вспылил. Злого умысла не имел. Никто же не пострадал, так? Ну и к чему эти разборки?

Крузенштерн осекся, удивленный моей наглостью. Резанов тоже нахмурился.

— Карты, Иван Федорович — исключительно средство от морской тоски, — продолжил я ровным голосом. — Ставки шуточные. А что до стрельбы… Николай Петрович, мы ведь плывем к неведомым берегам? Америка, алеуты, дикари всякие? Ну вот. А я, как человек военный, обязан поддерживать форму. Тренировал глазомер исключительно ради защиты нашего посольства. Заметьте, стрелял строго за борт, ни единой щепки на вашем прекрасном корабле не задето.

Капитан смерил меня тяжелым, испытующим взглядом. Он явно не ожидал услышать что-то логичное вместо привычных аристократических истерик. Понял, что я технично съезжаю с темы, но формально придраться было не к чему: корабль цел, матросы не пострадали, а посол стоит горой за своего человека.

— Глазомер, значит… — он выразительно посмотрел на Ратманова. — Макар Иванович, верните графу оружие.

Затем капитан снова повернулся ко мне, и голос его лязгнул металлом:

— Но запомните, граф. Еще один выстрел без моего личного приказа. Еще один карточный стол на верхней палубе… И вам не поможет ни заступничество посланника, ни ваш высокий статус. Вы сойдете на берег. Не смею вас более задерживать, граф!

Я коротко поклонился и уже повернулся к двери, когда голос капитана догнал меня в спину:

— И вот ещё что, граф, — произнес Крузенштерн, глядя на меня, чуть наклонив голову набок, как натуралист разглядывает жука, прикинувшегося веткой. — Как только мы прибудем в Данию, я напишу запрос в Академию художеств. Попрошу прислать список выпускников и руководителей последних лет. Ответ надеюсь получить еще в Копенгагене.

На мою недоуменно поднятую бровь капитан пояснил:

— Формальность, конечно. Бумажная рутина, — он сделал паузу. — Просто люблю порядок в документах. И очень интересуюсь, как на наш корабль смог попасть столь… меткий художник!

Все это было сказано ровным, почти равнодушным тоном, будто бы между делом. Но у меня по спине прошёл холод, как от айсберга размером с пол-Гренландии.

— Разумеется, господин капитан, — произнёс я, не дрогнув лицом. — Порядок — основа флота.

Поблагодарил Резанова. Вышел. Забрал пистолеты у Ратманова. И только в своей каюте, прислонившись спиной к переборке, позволил себе тихо, от души выматериться.

Письмо в Академию. Список выпускников. Фёдора Ивановича Толстого в этом списке, разумеется, не будет. Там будет Фёдор Петрович. Другой человек.

Чертов немец!

* * *

Следующее утро на «Надежде» началось вроде бы, как обычно. Проснувшись в качающемся гамаке, я лежал, прислушиваясь к скрипу снастей, стонам деревянного корпуса и ударам волн о борт корабля.

Интересное дело. Мой жизненный опыт и Федькин молодой задор в рамках одной биологической единицы создавали жуткую смесь. Юный граф действительно оказался без тормозов. Меня это даже пугает. Чего я еще выкину? Дам в морду старпому? Вызову на дуэль посланника? Плюну на палубу? Страшно подумать.

И в то же время — какой это кайф! Плюнуть на все, на этих затянутых в мундиры и шарфы индюков, и жить своей жизнью. А если кто-то станет докапываться — делаю оскорбленный фейс и требую этой, как ее… сатисфакции.

До завтрака еще было время, и я решил почистить свои пистолеты. Надо внимательнее отнестись к средствам защиты своей дворянской чести.

Аккуратно разложил на лаете пушки свои возвращенные Ратмановым дуэльные «Лепажи». Чистя роскошное французское оружие, с досадой разглядывал идеально гладкую внутренность ствола. Для местных бретеров это был венец творения, но я-то прекрасно понимал всю ущербность конструкции. Гладкоствол — это, по сути, дробовик. Сферическая свинцовая пуля, проходя по каналу, неминуемо бьется о стенки и летит к цели по совершенно рандомной траектории. Попасть в бутылку на десяти шагах (или в штабс-капитана — на пятнадцати) сойдет, но ведь мне однажды может понадобиться один гарантированно точный, снайперский выстрел.

Чтобы закрутить пулю, требуется нарезной ствол. Хотя бы неглубокие, спиральные царапины внутри ствола, которые зададут свинцу вращение и стабилизируют полет. Начальная скорость пули этого карамультука невелика, а значит, пуля не сорвется даже из неглубоких нарезов. Только вот где их взять?

Вздохнув, я отложил пистолет в сторону. На раскачивающемся деревянном паруснике, где нет ни точных тисков, ни каленых резцов, ни трезвых оружейников, провернуть такую ювелирную операцию абсолютно нереально. Придется пока полагаться на удачу!

Тут меня отвлекли необычные звуки с палубы. Сквозь обычный фоновый шум плавания пробился стук топоров, крики боцмана и яростный матросский мат.

Заинтригованный, поднялся на палубу — и получил в лицо такой удар, что невольно отшатнулся.

За семь лет в Юго-Восточной Азии пришлось мне вдыхать разные «ароматы». Протухший дуриан на рынке в Сиемреапе, откуда эвакуировали целый этаж торгового центра. Тухлую рыбу прахок, которую камбоджийцы считают деликатесом, а весь цивилизованный мир — биологическим оружием. Корейский кимчи полугодовой выдержки, который прислал партнер по бизнесу — офис потом проветривали три дня, а уборщица уволилась.

Так вот, всё это были цветочки. Нежные, мать их, фиалки. Лёгкий бриз по сравнению с тем, что извергалось сейчас из трюма «Надежды». На палубе тащило так, словно в трюме нашего славного шлюпа скончалось и успело слегка протухнуть небольшое стадо бегемотов.

Оглянувшись, я увидел, что у главного трюмного люка кипела работа. Матросы, отплевываясь и поминая всех морских чертей, вытаскивали на свет божий тяжелые дубовые бочки. Дерево рассохлось, и сквозь щели на чистую после утренней приборки палубу сочилась мутная, серо-зеленая слизь, источавшая то самое инфернальное амбре.

Капитан Крузенштерн бледный как смерть стоял над этой баррикадой, прижимая к носу платок. Рядом мрачной тенью возвышался старший лейтенант Ратманов. Впервые мне довелось увидеть, как можно грязно матерится одним выражением лица.

А я, знаете ли, повидал в жизни некоторое дерьмо.

— Вскрывайте следующую, Макар Иванович, — глухо скомандовал капитан.

Ратманов кивнул полуголому матросу, тот подцепил ломом крышку, хрустнуло дерево, и в лицо нам ударило новое облако зловония. Когда-то это было о квашеной капустой, теперь — превратилось в гнилую, бурлящую жижу.

— Господи Иисусе, — пробормотал подошедший ко мне лейтенант Левенштерн,