Рассвет русского царства. Книга 10 - Тимофей Грехов

Глава 13

Прибыв в лагерь, я развернулся к Семёну.

— Найди Холмского и послушай, что он успел вытащить из того десятника.

— А если против будет? — спросил он.

— Не будет. Холмский к тебе хорошо относится. Но, если что скажешь, что я послал. Тогда он вряд ли что-нибудь против скажет.

Семён кивнул, но исполнять моё указание не спешил. Он помолчал несколько секунд.

— Что?

— Богдана к тебе приставлю и троих дружинников, — ответил Семен.

— Зачем? — тут же спросил я.

— Один предатель уже попытался весточку Ахмату отправить. Что мешает второму тебя убить, пока ты с Ощерой разговариваешь?

Я уставился на Семёна. Честно, я об этом даже не подумал. Весь день думал о засаде, о сигнальных кострах, пытался предугадать планы Ахмата, а вот о своей безопасности как-то позабыл.

— «Видимо плохо ты, Дима, усвоил урок с отравлением!» — мысленно отругал я себя.

— Ты прав, лишним это точно не будет. — И добавил: — Спасибо, что беспокоишься обо мне.

— Приходится, — ответил Семён.

— Ладно, — улыбнулся я, — расходимся. Дел, как всегда, по горло.

Шатёр Ощеры я нашёл быстро и откинув полог сразу увидел Матвея и Фёдора, которые стояли над боярином. Ощера сидел, навалившись спиной на стол. Кафтан лежал рядом комом.

Я подошёл, посмотрел на рану.

— Как у вас тут?

Фёдор выпрямился.

— По касательной. Ребро задело, но вглубь клинок не ушёл. Промоем и шить будем. Можно сказать, повезло…

— Да уж, повезло, — проворчал Ощера. — Всем бы так везло.

Мы встретились с ним взглядами.

Я и Ощера… мы оба понимали, что никакой дружбы между нами нет и не будет. Но сегодня его поступок очень сильно помог не только мне, но и всей Руси, и такое без слов благодарности не должно оставаться.

— Как понял, что он предатель? — спросил я

— Я его ещё вчера заприметил, — сказал Ощера. — Он ходил вдоль лагеря, озирался. Раз твои его из кустов вывели, я потом к ним подходил, спросил, они сказали, что тот до ветру пристраивался.

Я сделал мысленную зарубку. Ведь мои сидели глубоко в лесу, и зайти туда до ветру… с трудом верится. Плохо, что мои отпустили. Это надо было разобрать с караульными отдельно.

— Сегодня что?

— Пошёл с запиской, — сказал Ощера. — Твои как раз караулы сменяли, а он брык и туда прошёл. Вот тогда-то я со своими к нему и двинулся. Стоило нам догнать его, так он сразу за кинжал. Я не успел среагировать, мои прикрыли…

— Они целы? — тут же спросил я.

— Целы, — ответил он. — Этот, — Ощера чуть прикрыл глаза, — проворный оказался, зараза. Моим… в общем, одному в морду, второму по яйцам, и оба повалились. Уже бежать собирался. Ну, я смог за сапог ухватить, он упал, и пока переворачивался, я уже на него забрался и от всей души в бороду заехал. Тот сразу и отрубился.

Я усмехнулся.

— Силушка ещё есть, значит.

Ощера тоже усмехнулся, сказал.

— На десятерых хватит.

Я хлопнул его по плечу, на что он скривился и зашипел. И я похлопал его по другому плечу, но всё равно причинил боль.

— Прости, — тут же сказал я.

— Знал же, что ты коновал, — проворчал без злости он.

— Василий Иванович, — не обратил я внимания на его слова, — честно, ты большой молодец. Марии Борисовне, как прибудет, я обязательно сообщу о твоём геройстве.

Он немного помолчал.

— Спасибо, — спустя непродолжительную паузу сказал он.

Я ещё раз посмотрел на рану. Фёдор и Матвей уже были готовы промывать рану, и подготовили шовный материал.

— Дайте ему конопляного настоя, — сказал я.

— Так его немного, — тут же сказал Фёдор.

— Дайте.

— Дмитрий Григорьевич, рана по касательной, пустячная почти… — попытался возразить Федор.

— Для тебя пустячная, — сказал я, — а ему не двадцать лет.

Ощера открыл рот… как мне показалось возразить, но я не дал.

— Не спорь. Я под Новгородом тоже рану получил, и решил, что без обезболивающего справлюсь, а потом еле стерпел, когда зашивали. А тебе в твоём почтённом возрасте незачем это геройство. Сердце ни к чему лишний раз нагружать.

Ощера несколько секунд молчал.

— Хорошо. Спасибо, Строганов.

— Это тебе спасибо, — сказал я.

Он посмотрел на меня как-то иначе, чем на совете. И, усмехнувшись, отвернулся.

— Федор, как закончишь здесь, найдёшь меня. Хорошо?

— Да, боярин, — ответил он, после чего я вышел на улицу, где меня уже ждал Богдан с тройкой воинов.

— Веди к пленнику.

Он кивнул и, пока шли, рассказывал, что ему известно.

— Холмский только начал. Десятник пока держится. Когда я уходил, кричал, что предатель сам Ощера, а он якобы пытался его остановить.

Я остановился. Богдан заметил и сразу добавил.

— Драку видели все. И то, что именно десятник за кинжал схватился, видели тоже. И как Ощера его предателем крикнул.

— То есть это он просто пытается сумятицу внести?

— Похоже на то.

— Понятно, — сказал я и пошёл дальше.

Пока шёл думал о том, что предатель, скорее всего, понимает своё безвыходное положение. И единственное, что он сейчас может, так только попробовать посеять подозрения.

Шатёр с пленным находился у обозных телег, подальше от основного лагеря. Двое нижегородских воинов стояли снаружи.

Я откинул полог.

Десятник сидел на земле, руки связаны за спиной к столбу. Выглядел… ничего особенного. Мужик лет тридцати пяти, с густой бородой.

Холмский тут же повернулся, увидев боковым зрением, что кто-то вошёл.

— Вот и воевода пришёл, — сказал он.

— Что успели? — спросил я.

— Твердит, что Ощера его нанял, что шёл остановить боярина.

— С кинжалом шёл остановить?

— Говорит, для защиты. Ощера сам ему угрожал, если не поможет.

Я посмотрел на десятника. Десятник посмотрел на меня.

— Как записку собирался передать?

Он не ответил.

— Кто должен был принять на том берегу?

И снова молчание.

— Ладно, — сказал я, понимая, что с чего-то начинать надо, поэтому перешёл к простым вопросам. — Хотя бы имя своё назови!

— Митрофан. Сын Прокопьев.

— Ясно.

Тогда я подошёл к нему, и он поднял голову.

— Ну и почём нынче, — спросил я, — предательство Руси, Митрофан?

Он сплюнул прямо мне под ноги.

И я, не раздумывая, врезал ему по печени. Без замаха, но так, чтобы дошло правильно. Он сложился, замычал, носом потянул воздух. А когда начал выпрямляться, я ладошкой ударил его по щеке. Не сильно, но обидно.

Митрофан долго смотрел в пол, я же следил за его реакцией.

— Слушай, — сказал я, — ты можешь молчать…