Рассвет русского царства. Книга 10 - Тимофей Грехов

Я поймал себя на мысли, что слишком часто это повторяю. Но это была правда жизни.

Он молчал, и тогда я кивнул Семену.

Честно, Митрофан меня удивил. Ему прижигали предплечья. Прут к коже, чуть подержать, убрать. Давал ему минуту и по новой. Митрофан орал, плакал, но не сознавался. Твердил лишь одно, что его подставили. Что он видел, как Ощера готовил письмо. Что он шёл остановить, а не передать.

И знаете что? В этом было что-то. Он говорил это так, что хотелось поверить.

В какой-то момент пришёл Фёдор. Он встал у входа, кашлянул и я повернулся к нему.

— Боярина Ощеру обработали. Дали ему взвару с травой успокоительной, он спит.

— Хорошо. — Я помолчал. — Принеси мой саквояж.

Федор удивленно моргнул.

— Сюда?

— Сюда.

Он ушёл. Митрофан приподнял голову, посмотрел на меня.

— Митрофан, — сказал я пока мы ждали, — я до этого не лез. Не люблю я боль людям причинять… не моё это. Но ты вынуждаешь меня.

— Что вынуждаю? — спросил Митрофан.

— Больно тебе делать. И пока несут мою сумку с инструментом у тебя есть возможность этого не допустить.

Он не ответил.

В этот момент я подошёл к столу. Развернул послание, которое у него нашли. Короткое послание, которое могло поставить крест на моих планах. «Главные силы за лесом, у болота, верстах в семи. Пушек огненных сорок. Бить надо в обход.»

Ещё до моего прихода Холмский сравнил почерк. У Митрофана в личных пещах лежало письмо для жены. К слову, большая редкость среди воинского сословия найти образованного человека. Но меня мало волновало, где он получил образование. Больше меня интересовал почерк… а он был одинаковым.

Абсолютно один. «И» с одинаковым наклоном, «р» с одинаковым хвостом. Нет… не Ощера писал это письмо Ахмату.

И я не мог понять, почему Митрофан ещё не заговорил. Одно это послание изобличало его полностью.

— «Наверное понимает, что, когда он сознается, это станет его концом», — подумал я.

Вскоре пришёл Фёдор с саквояжем. И я кивнул двум дружинникам у стены.

— Разденьте его догола.

Они переглянулись, явно не ожидая такого приказа, но быстро принялись за работу.

Вот тут у Митрофана в глазах что-то изменилось. Нет, он не сломался, но в них появился абсолютно другой страх. Пока с него снимали кафтан, рубаху, он ещё держал лицо. Но когда дошли до портков, уже нет.

Я открыл саквояж и достал самую длинную иглу. Подошёл к жаровне, где тлели угли, и положил иглу на них, придержал пару минут. Потом поднял кусачками, повертел медленно перед глазами Митрофана.

— Помни, — сказал я, — что как только ты заговоришь, я остановлюсь. Но до этого момента ты будешь испытывать чудовищную боль.

Я повернулся к дружинникам.

— Голову ему привяжите. Чтобы не видел, что внизу.

Они примотали голову к столбу ремнём, через лоб.

Я же присел на корточки, держа иглу, и провёл ею, почти не касаясь, по коже рядом с пахом. Просто близко… вот только он заорал так, будто его режут.

Я выпрямился и повернулся к Семёну.

— Тащи прут. Ему всё равно уже не понадобится….

— Что не понадобится? — тут же сорванным голосом воскликнул Митрофан.

— Хозяйство твоё, — сказал я. — Больше ни к чему.

— Стойте!

Я не торопился.

— Стойте, я всё скажу!

Семён посмотрел на меня.

— Говори, — сказал я.

Несколько секунд Митрофан молчал, а потом из него полилось, как из рога изобилья.

— Пообещай сначала, что пощадишь.

— Нет.

— Ну как же так, боярин…

— Судьбу свою ты выбрал, когда предал. Я ничего не решал за тебя. — Я поднялся ноги, чтобы смотреть на Митрофана сверху вниз, спросил. — Что он пообещал?

— Золото, — сказал Митрофан. — Много золота.

— Значит, дело только в деньгах?

— Дело всегда в деньгах. — Он усмехнулся. — Тебе этого не понять. Ты боярин. Кормишься с крестьян, обираешь их, что ни год — новая подать. А мне клинком добывать приходится. На семью. На детей. Тебе этого вовек не понять.

Я помолчал секунды три и усмехнулся. Вот же ж человек.

Конечно, я мог бы рассказать ему кое-что. Про кузню, где первый год почти ночевал. Про то, как зарабатывал каждую копейку. Как ловил рыбу, коптил, строгал арбалеты, работал в кузнице, учился сражаться. И сколько мне пришлось всего преодолеть. Но не стал. Не по той причине, что было жалко времени. Просто незачем… не для него этот разговор.

— С кем работал? — спросил я. — Кто ещё?

Митрофан отвёл взгляд.

Семён тут же подошёл и без предупреждения взял уголёк из жаровни щипцами и приложил к коже на внутренней стороне бедра. Митрофан заорал так, что у меня заложило ухо.

— Ааааа! СУКИ! Аааа! УБЕРИ… УБЕРИ! Стойте! Стойте, я скажу!

Семён убрал щипцы, и Митрофан со злостью вперемешку с обидой, посмотрел на меня.

— Кто ещё с тобой продался?

Митрофан назвал троих.

* * *

Ещё с четверть часа я его гонял по мелочам: о том, кто передал письмо, в каком виде, когда именно. После чего оставил Холмского и Семёна разбираться с остальными и пошёл к себе. Лёг, не раздеваясь. Буржуйка ещё тлела. Я закрыл глаза и, честно, думал, что не усну… слишком много всего крутилось в голове.

Но стоило мне прикрыть глаза, как провалился в сон.

Разбудил меня Семён. Он потряс за плечо, и я открыл глаза.

— Чего, до утра нельзя было подождать?

Он немного подумал.

— Можно. Но ты же просил сразу доложить, как закончим.

Я усмехнулся и сел потягиваясь.

— Ладно, рассказывай, коли уже пришёл.

И так я узнал, что голубя послал один из тех троих, кого сдал Митрофан. Голубь был заготовлен заранее, и должен был долететь в какое-то небольшое селение, расположенное на землях Большой орды рядом с нашей границей. Таким образом, разведывательная сеть Ахмата получила бы информацию в самые короткие сроки, если бы лучники Семена не сбили голубя.

Но когда Семен сказал кто привёз голубя, я присвистнул.

— Да ладно! — усмехнулся я. — Костромские торговцы, серьёзно?

— Серьёзно. Он имя купца вспомнил, так что это точно они.

— Так, а Митрофан какому боярину служил?

— Долматов. Из Углицких.

Я посмотрел на Семёна.

— Из Углицких.

— Да.

— И ты думаешь это совпадение?

Семён помолчал.

— Я не знаю о нём ничего. Холмский вроде как его знает, но тебе лучше самому с ним поговорить.

— Услышал тебя, Семён.

Он кивнул. Потом спросил.

— Что с предателями?

Я уже думал об этом.

— К утру повесить. На самой видной сосне, чтобы все полки видели.