Рассвет русского царства. Книга 10 - Тимофей Грехов

Тесть подобрался.

— Думаю, на берегу пехоту в три линии мало. Я бы четвёртую добавил. Из боярских.

— А ты, Дмитрий Григорьевич?

— Три, — сказал я. — Четвёртая упрётся во второй ров с рогатинами. Будем своих же спинами на колья выдавливать.

— Понятно.

И снова пошла, при этом в её тоне отчётливо чувствовалось раздражение. Я скосился на Холмского. Тот еле заметно повёл плечом. Мол, не лезь, само пройдёт.

Не проходило… Мне было понятно, что она так выказывает обиду. И о причине было несложно догадаться.

Мы проводили её до шатра. Внутрь заскочили служанки, а рынды развернулись у входа, скрестили топорики.

Мария Борисовна, перед тем как исчезнуть в шатре, обернулась на пороге.

— Дмитрий Григорьевич.

— Да, Великая княгиня.

— Зайди ко мне через час. Расскажешь всё подробнее. В особенности хочу послушать про того боярина, что ты под охраной привёл.

— Великая княгиня, — начал я, — под охраной я его держу до выяснения, а уже сегодня…

— Через час, Дмитрий Григорьевич. Не вечером, не завтра. Через час. Ты меня понял?

Я поклонился.

— Понял, Великая княгиня.

Она кивнула и скрылась в шатре.

Я выдохнул, постоял несколько секунд, глядя на этот полог, как будто он мне сейчас что-то ответит. После чего повернулся к Бледному и Холмскому.

— Андрей Фёдорович, что говорит Долматов? Удалось с ним поговорить?

Тесть встрепенулся, перешёл на дело. Видно, ему самому полегчало, что тему сменили.

— Говорил. Правда, по дороге мало времени было, но кое-что вытянул. Митрофан ему служил, он этого не отрицает, и те трое тоже. И что он, мол, берёт на себя полную ответственность за их проступок. За свою дружину и за себя.

— Вот даже как, — сказал я.

— Угу.

— Ты сам-то как думаешь, причастен он?

Бледный серьёзно посмотрел на меня.

— Нет, Дим, не думаю.

— Тогда чего делать? — спросил я.

— Тогда… — он чуть помолчал, подбирая слова. — Будь я на твоём месте, всё равно его как можно дальше от себя держал бы. Из-за того, что человек дружину свою прохлопал. А кто прохлопал раз… прохлопает и второй.

Холмский кашлянул.

— Дмитрий его в первые ряды поставить хочет, против татар.

Бледный посмотрел на меня.

— Вот оно как.

— Угу, — сказал я.

— Решение… — он пожевал ус. — Серьёзное. Жёсткое. Ты же понимаешь, Дим, что шанс выжить в первой шеренге не такой уж и большой.

— Понимаю.

Мы втроем немного помолчали. Потом тесть переглянулся с Холмским.

— Да чего тут думать, — сказал Бледный. — И я бы так поступил, да и Данила Дмитриевич, поди, тоже.

Холмский молча кивнул.

— Раз решил, так и делай, — закончил Бледный и тут же, без паузы добавил. — С Долматовым говорить будешь?

— Буду.

— Тогда пойдём. Я с тобой схожу, в дороге расспросить как следует не получилось, а тут хоть послушаю.

По дороге я спросил у тестя.

— Как там у засадных? Григорий не зашивается?

— Григорий-то? — Бледный фыркнул. — Григорий держит порядок такой, что у меня в Нижнем не всегда такой бывает. Караулы выставил серьёзные и даже, главное охранение вокруг охранения.

— Это как?

— А так. Один пояс смотрит, чтобы татарские лазутчики не подползли. А второй, чтоб никто из первого не уполз. Там, я так понял, он проверенных воинов поставил.

— Толково.

— Сам додумался.

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Шуйского спрашивал.

— Ясно.

* * *

Шатёр, в котором находился Долматов, стоял у обозных телег. У входа двое моих курмышских, те меня узнали и сразу подвинулись.

Войдя внутрь, я увидел у дальнего столба Долматова. При этом руки у него были не связаны, что меня сразу немного удивило. Богдан и Семён стояли по бокам, без оружия наголо, спокойно. Семён повернулся ко мне, чуть качнул головой и отступил вместе с Богданом в сторону.

Долматов меня увидел, и его повело. Так я подумал вначале, как вдруг он упал на колени.

Боярину было на первый взгляд лет тридцать, может, тридцать пять. Кольчуга добротная, с заплатой на левом плече, на поясе, в ножнах, сабля и кинжал. Борода густая, но аккуратно постриженная.

И лицо… ну вот как объяснить правильно?

Бывает у человека лицо вины… И не вины тоже бывает. Это, я думаю, любой, кто на свете пожил, отличает. Не глазами, а нутром когда смотрит.

И вот у Долматова было лицо «не вины».

Но мои мысли, как говорил один мой знакомый в прошлой жизни, к делу не пришьёшь. Подохнешь от своей же интуиции, если ей одной верить.

Я подошёл, остановился в трёх шагах. Бледный встал чуть позади, слева. Холмский остался у входа, решив не лезть.

— Подымайся, — сказал я.

Долматов не пошевелился. Так и стоял на коленях, голову не опустил, смотрел снизу вверх.

— Не виновен я, — сказал он. — Ни перед Богом. Ни перед тобой, боярин. Ни перед Русью. Я клятву верности не предавал. И не ведал, что мой десятник со своими людьми… — вдруг он запнулся.

— Что они там? — подсказал я.

— Что собирались сотворить. Не ведал, боярин. Истинный крест, — сказал он и перекрестился двумя пальцами.

— Ладно, — сказал я глядя на Долматова. — Поднимайся. Хватит колени морозить, тебе они ещё пригодятся.

Долматов поднялся медленно.

— Боярин, — сказал он, не отводя от меня глаз. — Ведомо мне от твоего сотника Медведева… Митрофан троих моих людей убил. — Я вчера слышал от Семена нечто подобное. И мне было интересно понять, как так Долматов не обратил на это внимание. — Митрофан подстроил будто они в бане сгорели. Я тогда не разобрался. Подумал, что случайность и угорели по пьяни, а оказывается, они уже мёртвые были, когда баню подожгли.

— Долматов, — сказал я, — то, что Митрофан с твоими людьми вытворял, меня сейчас, если честно, мало волнует. Меня другое интересует. Как так получилось, что у тебя в дружине четыре человека Ахмату продались, а ты, боярин, ни сном ни духом?

— А как…

— Да выпрямись ты уже толком, — перебил я. — Чего ты, как на исповеди…

Он выпрямился. И оказался почти с меня ростом. Может, на полпальца ниже.

— Рассказывай, — сказал я. — Что тебе ведомо?

— Да ничего мне не ведомо, боярин, — он развёл руками. — Знаю, что сегодня ты Митрофана и ещё троих с его десятка повесил. Будь они живы… я бы сам с ними потолковал. Расспросил бы. А так… — он усмехнулся. — А так и спрашивать некого.

Я походил по шатру.

— Костромские купцы, — повернувшись, вспомнил я. — Тебе это что-нибудь говорит?

Долматов задумался. По-настоящему — не для виду. Лоб собрался в три складки, борода чуть подалась вперёд.

— Костромские… — повторил он. — Ну, помню таких.