Рассвет русского царства. Книга 10 - Тимофей Грехов

тридцать тысяч больше нас. Наше преимущество в пушках и гранатах. А без них татары нас своими стрелами в ежиков превратят. Сейчас нам остаётся только ждать.

Она вздохнула.

— Не так я себе это представляла.

— А как? — спросил я. — Думала, мы тут несём свет и добро?

Она нахмурилась.

— А не боишься так со мной разговаривать?

— Маша, я тебя чем-то обидел?

Она опустила взгляд на свои руки.

— В том и дело, Дмитрий. Что придраться к тебе мне не за что. — Она посмотрела на меня. — А так хочется… Понимаешь, о чём я? — тихо спросила она.

— Понимаю. Прости, — сказал я.

Мы снова помолчали.

— Как думаешь, — нарушила она тишину, — мы победим?

— Разумеется, победим.

И в эту самую секунду она подалась ко мне через стол… и поцеловала… в губы.

Я даже среагировать не успел толком.

— Маша, нет! — я отпрянул. Резче, чем хотел, даже чуть лавку не опрокинул.

Она сверкнула глазами. Один раз. Потом… опустилась. Обошла стол, и молча села рядом и положила голову мне на грудь.

— Прости, — сказала она в кафтан, не поднимая на меня взгляда. — Я так хотела к тебе прикоснуться, что ни о чём другом думать не могла. Вот и злилась на тебя весь день. — Она сделала паузу. — А теперь и помирать не жалко.

— Ты это брось, — тут же сказал я. — Разобьём татар. В этом даже не сомневайся.

Она не шевельнулась.

— Маша…

— Помолчи, Дим. Минуту. Можно?

Я помолчал.

Минута… в такие моменты тянется очень медленно. И пока шло время, в голове всякое крутилось. И Алёна в Нижнем, и Анфиса, и тесть со своим «гибче надо быть», и эта самая Маша, что у меня на груди, у которой… и война, и княжество, и регентство, и дети… которые не все от законного мужа.

Много всего у этой бабы было, и ни с кем этим не поделишься. Вернее, она хотела бы этим поделиться со мной, но я не принимал…

— Ладно, — сказала она и выпрямилась. — Иди.

— Маша…

— Иди, Дмитрий Григорьевич. А вечером жду тебя на ужин. Вместе с князьями. И сотника своего, Медведева, бери. Хочу с ним поговорить.

— Передам.

— Ну, вот и славно.

Я встал, взял шапку с лавки, поклонился и пошёл к выходу.

Ужин прошёл тихо. Все понимали, что завтра, может, послезавтра будет битва. Поэтому хмельного за столом не было от слова совсем.

Мария Борисовна сидела во главе стола, мало говорила, больше слушала. Холмский объяснял ей, как поставит свой полк, я кивал, где надо было кивнуть. Тверской пытался влезть пару раз, но княгиня почему-то не хотела слушать мнение родного брата и просто переводила взгляд на следующего. Михаил Борисович надулся, потом плюнул на это дело и завёл разговор с Рязанским. О чём они там говорили я слушал в пол уха.

В какой-то момент княгиня встала. Все тоже начали подниматься, она махнула рукой… мол сидите. Прошла вдоль стола, остановилась у Ощеры. Тот от неожиданности дёрнулся.

— Подвинься, Василий Иванович. Сяду рядом.

Он подвинулся так, что чуть лавку не опрокинул. Княгиня взяла кувшин, сама ему налила. Не служанка, не виночерпий, а сама.

— За то, что предателя за горло взял, когда другие зевали. Спасибо тебе, боярин.

Ощера подскочил и поклонился, так низко, как ему рана позволяла.

— Великая княгиня… для меня честь твои слова слышать.

Выпили, княгиня вернулась к себе. А Ощера поднял глаза на меня. Кубок чуть приподнял, как будто чокнуться собирался, и я тоже поднял свой. Кивнули друг другу и сделали по глотку.

* * *

— Боярин, на том берегу движение, — разбудил меня Микита рано утром.

— Давно?

— Да нет, — ответил он. — Но Медведев меня послал к тебе, чтобы об этом сообщить.

Я сел, начал одеваться. Стало очевидно, что битва состоится сегодня, поэтому из шатра выходил в полном обмундировании.

Выйдя наружу, я усмехнулся.

«Чуть утро осветило пушки, Татары тут как тут…» — вспомнилось стихотворение великого поэта…

И тут же посетил дурацкий вопрос: «а будет ли в этой реальности Бородино?» Я тут уже столько накрутил: пушки, порох, дамаск, Новгород взял на несколько лет раньше. Может, и Наполеона никакого не случится. Хотя… век человеческий короткий, и пусть Ивана Васильевича не запомнят Великим, как в моей истории, но я пока ничего такого не сделал, что могло бы глобально изменить историю ВСЕГО мира.

По пути к берегу мне навстречу вышел Холмский.

— Дмитрий, татары выстраиваются.

— А наши?

— Как видишь, тоже, — ответил он.

Полки уже шли по местам. На холме у пушек суетились Сёма с Ратмиром. Копейщики строились между рогатин, в первом ряду, как и говорил, долматовские. Курмышские уже клали гранаты перед собой. Жаровни задымили, угли несли в железных ведёрках, чтоб фитили запаливать. Пращи на руки наматывали.

Арбалетчики в трёх линиях… пять тысяч их у меня, шутка ли. Спасибо покойному Василию Фёдоровичу Шуйскому, который начал перевооружать московских ещё при жизни.

— Кажись, началось, Дмитрий, — сказал Бледный. Он уже стоял на берегу и смотрел на другой.

— Ага. Дождались, наконец-то.

Он посмотрел в небо.

— Погода хорошая.

— Слушай, — повернулся я к Холмскому, — а какой сегодня день?

Холмский задумчиво на меня посмотрел. Будто прикидывал, не стукнулся ли я где утром.

— Пятница, вроде.

— Ну, в пятницу помирать нельзя.

Он усмехнулся. Не понял, конечно, откуда фраза, но всё-таки подыграл.

— Тогда извиняй, суббота.

Я заржал во весь голос. Холмский смотрел на меня как на дурака.

— Дим, ты чего?

— Да так. Старая шутка с Лёвой. Потом расскажу. Если суббота не подведёт.

Он покачал головой.

— Чудной ты, Строганов.

— На том стоим.

На холм, шагах в ста от нас, поднялась Мария Борисовна. В шубе, в шапке… рынды по бокам, и махнула мне.

— Великая княгиня, тебе тут нечего делать.

— Есть что.

— И что же?

— Я обращусь к нашим воинам с речью. И буду стоять здесь вместе со всеми.

— Ага, ещё и копьё возьми и на врага кинься! — не подумав вспылил я, и тут же тише сказал. — Подумай, что будет с Иваном и остальными твоим детьми, если ты сегодня погибнешь!

— Так сделай так, чтобы я не погибла, — сказала она, и я поймал себя на мысли, что очень хочется сомкнуть свои пальца на её тонкой шейке.

Но вместо этого я спросил.

— Ты уверена?

— Да, — твёрдо сказала она. — И вообще, хватит задавать мне такие вопросы, Дмитрий Григорьевич.

Только она открыла рот, чтобы ещё что-то сказать, как с того берега на лёд выкатился всадник. Один и с шестом и, разумеется, на навершие развивался на