Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Сора Наумова

были слабы ноги, они все равно двигались, и с этого места уже, он отлично помнил, до входа в долину оставалось всего ничего. Вот и развилка: если свернуть, рано или поздно выйдешь к большой дороге, если пойти прямо – то к Каваками. И свет солнца померк в глазах, и тепло покинуло тело. Ишинори смотрел, как Хаято обгоняет его, но сам едва ли себя контролировал. Шаг, еще шаг, еще… Он преодолевал сопротивление, словно перед ним был тот же барьер, что перед юным Хаято, не пожелавшим покидать своего единственного друга. И так же, как Хаято, Ишинори его преодолел, вот только при виде знакомых домов в нем ничего не отозвалось, в груди была пустота. Что-то не так, что-то неправильное с ним происходит. Он будто стоял на границе старого пепелища, а не места, ставшего ему домом.

– Больно, – проронил он и сам удивился, ведь никакой боли он тоже не чувствовал.

Хаято его не услышал, торопясь по единственной улице вперед. А у Ишинори в голове билось лишь две мысли. «Больно, – думал он. – Страшно». Почему ему страшно? От чего больно? Чем больше вопросов он себе задавал, тем спокойнее билось сердце. Он просто еще не совсем здоров. Ки восстановится, за ней придут в порядок и тело, и разум. Ишинори обязательно станет прежним, а пока он должен таким притвориться, это лучшее из того, что он умел. Даже лучше, чем лечить.

Ёко и Икудзи почти не изменились, и лишь спустя время, после объятий и обоюдных расспросов, стало видно, что серебра в волосах Ёко прибавилось и его больше, чем черных прядей. Широкие плечи Икудзи, на которые шесть лет назад он мог взвалить младшего из приемных сыновей (из-за роста и худобы им был назначен Ишинори) и еще корзину с овощами, опустились, лицо изрезала сеть морщин, будто паутинка, прилипшая на лесной прогулке. Их родители постарели ровно на столько, на сколько выросли они с Хаято. Но Ёко все так же споро собрала угощение, и так же, как раньше, они с мужем сели рядышком, и по-прежнему их окутывала незаметная глазу аура любви – друг к другу, к своим детям и ко всему на свете.

– Как же вы быстро растете! – причитала Ёко, глядя на сыновей с нежностью и гордостью. – Дорогой, скоро Хаято будет носить тебя на спине, точно пушинку. Настоящий мужчина!

Хаято смущенно почесал затылок, как в детстве.

– А почему наш Ишинори все еще такой худенький? – спросила Ёко, перекладывая ему маринованных овощей из своей миски. – Ты плохо питаешься?

– Я хорошо питаюсь, спасибо Хаято, – с улыбкой ответил Ишинори.

Родители волновались за них обоих, их мало интересовало, чему учат их детей, но как они спят и что едят, Ёко расспросила подробно. Ишинори слушал ее негромкий голос, и ему казалось, он не был дома не чуть меньше года, а много-много лет. Лицо матери ускользало от него, тогда как голос и прикосновения вызывали теплые воспоминания. Хаято тоже был немногословен, и после обеда Ёко и Икудзи отпустили их пройтись по деревне.

– Интересно, жив ли старик Масанобу? – спросил Хаято, выйдя за калитку.

Ишинори посмотрел на дом соседей и сразу понял – нет. И что-то еще тоже изменилось, и пока он думал, на улицу вышел юноша, которого Ишинори прежде в деревне не видел. Возрастом он приходился им ровесником. Вслед за ним вышла Саяка, та, что была кем-то проклята, а после спасена Куматани Акирой. Но кто он такой? Откуда взялся?

– Удачи, сынок! – громче произнесла Саяка, проводив юношу до калитки и помахав на прощание рукой. Тот поклонился матери и направился прочь с узлом за плечами.

– Сынок? – переспросил рядом Хаято. – Но…

Он не продолжил, потому что Саяка заметила их. Ишинори лишь кивнул ей и сбежал, пока Хаято отвечал на вопросы женщины. Как и всегда, единственным местом в деревне, где Ишинори мог найти покой, был лес. Хмурый и темный, по осени он не радовал глаз сочной зеленью и не укрывал ласковой тенью, но когда Ишинори торопливо пересек незримую границу, и впрямь стало легче дышать. Облетевшие до весны дубы и ясени соседствовали со сберегшими густо-зеленую хвою пушистыми соснами. Под ногами мягко проминался толстый слой перегноя, сдобренного недавно опавшими листьями и иголками. И чем сильнее удалялся Ишинори от человеческого жилья, тем чище и звонче становился воздух и прозрачней тишина. Даже глубокой осенью можно было найти в лесу полезные ингредиенты для снадобий и еще больше – для ядов. Багровел особый мох на древесной коре ближе к земле – если высушить его и положить в пищу, после пары глотков сакэ сердце навсегда остановится. А если добавить к мху-кровяннику кое-что особенное, то можно исцелить даже раны от меча. Ишинори гладил шершавые стволы, проходя мимо, здоровался с сонными кодама, прислушивался к голосам лесных духов, пробивающимся в шелесте и шорохе над головой и под ногами. Все это возвращало ощущение реальности, наполняло Ишинори энергией.

Он остановился и запрокинул голову к серому небу. Чем дольше в него вглядываешься, тем сильнее кружится голова. Вот бы улететь отсюда, как птице… Посмотреть вниз и не почувствовать ни сожалений, ни страха, ни злости. Ишинори медленно вдохнул воздух, более холодный, чем среди домов, и выдохнул. Облачко пара окутало его на мгновение, и когда Ишинори опустил голову, сквозь него проступили очертания человеческой фигуры.

– Сэй? – удивился Ишинори. – Откуда ты здесь?

Она стояла, не двигаясь. В отличие от платья горожанки или облачения мико, ее одежда была темной и невзрачной, под ней едва угадывались плавные изгибы женского тела. Ишинори вдруг стало нехорошо. Он прижался спиной к дереву, не сводя с куноичи взгляда.

– Сэй? – снова позвал он. – Чего ты хочешь?

Первой мыслью было, что она решила-таки выполнить задание Фудзимикё, но Сэй повернулась боком и посмотрела куда-то назад. Ишинори не успел заметить, когда ее вид изменился, но вот она уже одета в странную одежду: синие штаны из грубой ткани и такую же куртку. Джинсовку, понял Ишинори. На Сэй джинсы и джинсовка, и у Ишинори были такие же – мать достала их для него, и все ребята завидовали.

Ишинори коснулся виска похолодевшими пальцами. В голове будто образовалась дыра, и сквозь нее потекли воспоминания о вещах, которые не должны быть ему знакомы. Сэй менялась и менялась, будто пыталась показать то, что он сам видеть отказывался. Другие времена. Другие люди. Другие жизни. То, что было, что будет, что может быть. Ишинори спрятал лицо в ладонях, а когда отнял их, Сэй