Инсайдер - Виталий Богданов

Я вспомнил Ленину тушь и тени в одинаковых польских коробках. Она велела не открывать тушь, не придавливать углы и продавать комплектом. На рынке женщина могла торговаться из-за двух рублей, но коробочку сначала брала в руку. Фотобумагу ещё требовалось объяснить покупателю. Косметику объяснять было некому.

— Третий вариант.

Миша снял очки и посмотрел на меня без них.

— Я бы выбрал первый.

— Знаю.

— По первому есть товарная группа, спрос и понятная ошибка. По третьему есть только большая строка «возврат».

— Мне она и нужна.

— Возврат не товар. Там может быть бой.

— Может.

— Неправильные оттенки.

— Может.

— Или вообще ошибка в отчёте.

— Тогда потеряю день.

Миша надел очки.

— Вы сейчас пойдёте искать, куда физически везут возвраты.

— Да.

Он закрыл тетрадь, но руку с обложки не убрал.

— Я с вами не пойду.

— Я ещё не звал.

— Вы посмотрели на портфель.

— Проверял, успеешь ли ты его застегнуть.

Миша потянул застёжку. Ремешок не попал в петлю. Он попробовал ещё раз, теперь медленнее.

— Андрей, бумаги приносите. Записи, даты, чужие рассказы — всё посмотрю. Если увижу ещё такой перекос, скажу. Калькулятор Лидия Семёновна теперь даёт мне без споров, только просит записывать время. Но ездить за людьми, ходить по складам и выяснять, кто что спрятал, я не буду.

— Почему?

— Потому что я не умею понимать, когда человек врёт, а когда просто не знает. В таблице это две разные ошибки. В разговоре у вас почему-то одна.

Библиотекарша подняла голову.

Миша сразу понизил голос.

— И Фира злится не на вас. Она злится, когда я прихожу ночью и называю это работой. Считать я с вами готов. Но если начну ещё по складам бегать, дома мне придётся объяснять уже не таблицы.

— Не меняй.

— Тогда после восьми не звоните.

— В половине восьмого можно?

— Можно. Но если Фира скажет, что меня нет, значит, меня нет.

Он убрал мои листы в отдельную папку.

— Мы рассчитались?

— Я дал тебе данные.

— А я показал три места, где они расходятся. Да.

Миша встал и отнёс институтские отчёты библиотекарше. Она проверила номера на обложках, только потом приняла их. Когда он вернулся, я уже надел пальто.

— Вы куда?

— К человеку, который не знает ни одной таблицы, зато знает половину водителей.

Миша кивнул и посмотрел на часы.

— У меня через двадцать минут обсуждение.

— Твою фамилию поставили?

— Пока решают, чью убрать.

— Тогда иди.

Он пошёл обратно к лестнице. На середине зала остановился, вернулся и забрал портфель с соседнего стула.

От института до Рижского рынка я доехал без пересадки. В вагоне было тепло, окна запотели, и названия остановок появлялись только на секунду, когда двери открывались.

Чёрный рынок сам по себе был понятен. Люди платили за то, чего не могли купить официально. Я не понимал другого: в какой момент коробка с государственной накладной переставала ехать к государственному прилавку и оказывалась у человека, который мог назвать за неё свою цену.

В прежней жизни такие места искали между договором, посредником и отчётом. Здесь договоров было меньше. Оставались водитель, накладная, подпись, склад и несколько часов, когда один человек уже отказался от товара, а другой ещё не принял его обратно. Миша показал мне эти часы на бумаге. Теперь требовалось узнать, где они проходят на самом деле.

Коля торговал у бокового входа батарейками, лезвиями и застёжками для дамских сумок. Когда я подошёл, он показывал женщине две одинаковые молнии и объяснял, что правая чешская.

— А клеймо где? — спросила женщина.

Коля перевернул молнию, провёл ногтем по бегунку и сказал, что клеймо внутри.

— Как же я его увижу?

— Когда пришьёте.

— Тогда поздно будет.

Она выбрала левую, которая до этого считалась не чешской. Коля завернул покупку в кусок газеты, получил рубль и дождался, пока женщина отойдёт.

— Сегодня пусто, — сказал он.

— Я не за товаром. Как будем закрывать двести?

Коля собрал молнии в коробку. Одну положил не в тот ряд, заметил и переложил.

— Я тебе сказал: Славка вернётся — начнёт собирать.

— Когда?

— Через три дня.

— Эти три дня уже прошли.

Он посмотрел на людей возле соседнего лотка.

— Не собрал пока.

— Мне от этого легче?

— А мне легко? Я свои пятьдесят туда положил. Думаешь, специально выбрал человека, которого с рейса снимут?

— Я думаю, что деньги отдавал тебе.

Коля втянул воздух через нос и начал закрывать коробку. Крышка упёрлась в торчащую молнию.

— Сейчас денег нет.

— Тогда чем отдашь?

Он не ответил. Подогнул молнию внутрь и снова нажал на крышку.

— Смотря что тебе надо.

— Куда увозят товар, который магазин не принял?

Коля перестал давить на коробку.

— Какой товар?

— Импортный. Косметика, обувь, что угодно. Привезли, магазин часть не взял. Куда машина едет дальше?

— Почему не взял?

— Пересортица. Тара. Акт боя.

— Это три разных дороги.

— Рассказывай.

Он посмотрел на мой карман, где лежала записная книжка.

— За разговор долг не уменьшается.

— За полезный уменьшается.

— Двадцать.

— За слова «обратно на базу»?

— За человека, который возит возвраты.

— Пять сейчас. Ещё пять, если будет настоящее место.

— Десять сразу.

— У тебя уже двести сразу.

Коля отодвинул коробку и наклонился ближе.

— Хорошо. Пять снимаешь за имя. Ещё десять, если тебе что-нибудь покажут.

— Пять и пять.

— Андрей, я тебе не адрес уборной продаю.

— Пока ты продаёшь чужого водителя.

Он помолчал.

— Пять и пять. Но моего имени на дворе не говоришь.

— Договорились.

Я достал книжку, зачеркнул двести и написал рядом: «195 — Коля, возвраты». Он дождался, пока я закрою страницу.

— Славка Кудрин. На районной машине ходит, ещё тару между магазинами собирает. Раньше я через него брал пластинки с мятыми конвертами. Не ворованные — магазин отказался принимать, пока не перепакуют. Половину потом всё равно списали.

— Где его искать?

— После пяти он заезжает к столовой за пустыми ящиками. Служебный двор с другой стороны рынка.

— Он возьмёт меня к человеку?

— Если у него ещё есть человек.

— Что значит «ещё»?

Коля потёр ладонью подбородок.

— Вчера Славка