Инсайдер - Виталий Богданов

В половине третьего вы в клубе. Сашке ничего не платите: к вечеру вся база будет рассказывать, что профком покупает партнёров для Юлии Сергеевны.

Юля пошла к воротам, оставив меня возле ящиков и Витю в окне конторы с накладной, которую он уже давно не читал.

По десяти лампам разница между артикулами составляла восемнадцать рублей. Две оставались в акте как настоящий бой; десять списали по старому артикулу и на следующий день провели магазину как более дорогие. Витя прочитал лист, снял очки и протёр их халатом.

— Кому показывал?

— Тебе.

— Хорошо. Сегодня больше никому. Завтра найдём карточку магазина.

Он открыл нижний ящик и положил лист под пачку конвертов.

— Иди уже. Юлия Сергеевна звонила в одиннадцать сорок пять, в одиннадцать пятьдесят и без пяти двенадцать.

— Что сказала?

— В первый раз — чтобы отпустил ровно в двенадцать. Во второй — чтобы напомнил про рубашку. В третий спросила, вышел ли ты из ворот.

— Я ещё здесь.

— Это я и ответил. Она помолчала. Мне не понравилось.

Витя посмотрел на часы.

— Беги.

В клубе рубашку повесили над электроплиткой. Тётя Нина, заведующая костюмами, гладила рукав через влажную марлю.

— Кто так сушит? Воротник сел, манжета сырая.

— Я на батарее.

— На батарее носки сушат. Рубашку сушат на плечиках.

Она перевернула рукав и прижала утюг.

Юля стояла перед зеркалом в комбинации и нижней юбке, поверх плеч наброшен халат. Волосы были собраны выше, чем обычно. На столике лежали шпильки, пудра и маленький флакон лака.

— За ширму, — сказала она, увидев меня.

Я взял рубашку и ушёл за складную ширму. Одна створка не держалась; тётя Нина подпёрла её стулом.

— Брюки снимайте осторожно, на колене мел.

— Откуда мел?

— Вы на последней репетиции сцену задели.

Жилет уже расширили по боковым швам. Он застегнулся, но ворот рубашки всё равно торчал неровно. Юля вышла из-за зеркала в тёмно-синем платье. Юбка начиналась ниже талии и при каждом шаге уходила в сторону, показывая светлую нижнюю ткань. На базе я видел её в юбке, кофте, иногда в рабочем халате. Сейчас она остановилась у стола, подняла руки, чтобы тётя Нина застегнула платье на спине, и я не сразу вспомнил, зачем держу галстук.

Юля встретилась со мной взглядом в зеркале.

— Что?

— Ничего.

— Тогда галстук не душите. Он не виноват.

Тётя Нина застегнула последний крючок и отошла.

— Повернись.

Юля повернулась. Юбка раскрылась и снова легла по ногам.

— Хорошо. Только шпильки сверху видно.

Она села. Тётя Нина стала прятать шпильки в волосы.

Я посмотрел на часы. Пять десять.

— Мне надо на десять минут выйти.

Юля не повернула головы.

— Куда?

— Передать записку.

— Передайте после номера.

— После будет поздно.

Тётя Нина поймала мой взгляд в зеркале.

— Молодой человек, сейчас вас лаком польют, стойте спокойно.

Она поставила меня под лампу, провела мокрой расчёской по волосам и дважды нажала на распылитель. Лак попал на лоб.

— Глаза закройте.

— Уже поздно.

— Тогда не моргайте.

В коридоре появился Васька. Его не хотели пускать без билета, и он объяснил вахтёрше, что принёс Громову рубль. В руках у него была та самая пустая бутылка.

— Ты зачем здесь?

— Посмотреть. Про рубль я придумал, иначе не пускали.

— На молочный склад. Найдёшь человека с ящиком «Стекло». Скажешь: Громов будет в половине седьмого. Дай ему десять рублей сверху, чтобы держал.

Васька посмотрел на десятку.

— А если не возьмёт?

— Вернёшь.

— А задаток?

— Он уже у него.

— Тогда он возьмёт.

— Не рассуждай. Скажи точно.

Васька спрятал десятку в носок, потому что карманы на брюках были дырявые.

— До половины седьмого?

— Да. И не стой рядом. Передал — ушёл.

— За это сколько?

— Рубль.

— Сейчас?

— Когда вернёшься.

Он побежал к выходу.

Юля стояла в дверях. На плечах уже не было халата.

— Это за что вы ему деньги дали?

— Записку передать.

— Какую?

— Личную.

Она посмотрела туда, где исчез Васька, но не стала спрашивать дальше.

В четыре на сцену вышел заместитель председателя райисполкома. Он поздравил зал с шестьдесят второй годовщиной Октября, открыл толстую папку и перешёл к итогам десяти месяцев: жильё, товарооборот, социалистические обязательства и коллективы, которые встретили праздник досрочно.

Через час он ещё говорил о резервах. В десять минут шестого закрыл папку, зал зааплодировал, но докладчик вспомнил про благодарности и открыл её снова. Ведущая подошла к микрофону только после второго закрытия.

В пять двадцать объявили, что наш номер идёт через два.

Баянист сел на стул за кулисами и начал беззвучно перебирать клавиши. Юля несколько раз прошла первые шаги одна, потом взяла меня за руку.

— Ладонь ниже. Вы опять меня за плечо тащите.

— Я держу.

— Держать и тянуть — не одно и то же.

За занавесом закончил хор. Последняя нота распалась: кто-то держал дольше остальных. Ведущая назвала следующий коллектив. Девушки в белых блузках выбежали на сцену, шурша одинаковыми юбками.

Юля встала рядом и проверила, где лежит моя ладонь. От лака и пудры пахло непривычно; под этим оставался запах мыла и холодного воздуха с улицы.

— На втором повороте не тяните меня. Я сама подойду на шаг.

— Понял.

Она сжала мои пальцы один раз — не для поддержки, а проверяя, держу ли руку, — и снова посмотрела на край занавеса.

За тканью кто-то задел стойку. Ведущая торопливо закончила объявление предыдущего номера, и девушки в белых блузках побежали со сцены мимо нас.

Потом назвали нашу базу.

Свет ударил в глаза сразу. В первом ряду я успел увидеть директора у прохода, женщину с районным значком и Витю в тесном костюме. Дальше разглядывать было некогда: баянист уже взял первые аккорды.

На первом круге я начал движение раньше и почувствовал, как Юля удержала меня ладонью.

— Левее, — сказала она, почти не раскрывая рта.

На следующем проходе край её юбки оказался под моим носком.

Я убрал ногу, пропустил один шаг и на секунду потерял музыку.

Юля не потянула меня обратно. Она сделала шаг короче, дождалась, пока я снова окажусь рядом, и только тогда пошла в поворот.

Финальную позицию я взял шире, чем на репетиции. Витя захлопал сразу; рядом поднял ладони директор. Остальные подхватили, и мы простояли на свету