Инсайдер - Виталий Богданов

пошёл легче: я уже не смотрел на ноги, но дважды вошёл в поворот раньше и один раз едва не уронил её на натёртом полу. Юля вернула меня на исходную точку, носком показала место и заставила повторить без музыки. К семи сорока я три раза подряд прошёл поворот чисто.

— В понедельник к половине шестого. Баянист уйдёт в семь.

— Я работаю до половины пятого и должен заехать на встречу.

— Тогда сначала на встречу. Сюда всё равно к половине шестого.

— Не успею.

Юля развернула лист, где рядом с фамилиями стояло время прихода.

— Вчера до вокзала вы ехали час двадцать три. До клуба ближе. Я записываю, иначе «после работы» у всех начинается в разное время.

Дом Каца нашёлся во втором дворе. На двери висела кнопка без крышки. Под ней карандашом было написано: «НЕ ДАВИТЬ СИЛЬНО». Я нажал осторожно. Ничего не произошло. Нажал ещё раз.

За дверью женский голос сказал:

— Миша, звонок опять умер.

— Он не умер. У него контакт отходит.

— Контакт ушёл ещё весной.

Дверь открыла молодая женщина с тёмными волосами, собранными на затылке. В одной руке она держала кухонное полотенце, второй сразу забрала у меня пальто.

— Андрей?

— Громов.

— Значит, Андрей. Я Фира. Проходите, только сумку с картошкой не заденьте. Миша её поставил на проходе, потому что на кухне она ему мешала думать.

Из кухни выглянула женщина постарше.

— Фира, человек ел?

— Он ещё пальто снять не успел.

— Это не ответ.

— Я не голоден, — сказал я.

— Тогда будете чай, — решила она и скрылась за дверью.

Фира повесила пальто на крючок, где уже висели два пальто и детская куртка.

— Мама — Эмма Марковна. Спорить можно, но результат будет тот же.

За кухонным столом сидел худой мужчина в очках, с густыми тёмными кудрями, которые не желали лежать даже после расчёски. Петя успел сказать, что Кац — кандидат технических наук; дома это выдавали только счётная линейка, исписанные листы и институтский пропуск у сахарницы. На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами. Один карандаш лежал перед ним, второй торчал за ухом, третий он искал рукой возле блюдца.

— Михаил Ильич?

Он поднял голову.

— Да. Нет, то есть Миша. Петя сказал, вы придёте.

Фира сняла карандаш у него из-за уха и положила возле листов.

— Этот?

Миша потрогал ухо и кивнул.

— Спасибо.

Он освободил мне место, сложив листы один на другой, потом сразу разложил обратно: порядок оказался неправильным.

— Петя сказал, вы записываете, где и когда появляется товар.

— Иногда.

— Возьмём один день. Лучше тот, когда вы сами ходили по точкам. Фамилии можете не называть.

Я сел и пересказал среду почти по минутам: пять пар, дальний вход, Лёша, Аркадий, Петя, деньги, проверка. Миша на чистом листе провёл три колонки.

— Вот здесь вы видели сами. Вот здесь вам сказал Лёша. А вот это Васька принёс после того, как побежал за милиционером.

— Он не бежал за милиционером.

— Тем более. Что именно он видел?

Я пересказал. Миша записал не весь рассказ, а четыре коротких строки. Возле каждой поставил время, где оно было известно.

— Почему важно, кто сказал? — спросил я.

— Потому что продавец видел товар. Васька видел, кто побежал. Вы знаете только свои деньги. Если записать это как один рассказ, я потом не разберу, где чьи глаза.

Эмма Марковна поставила перед нами тарелку с картошкой и две вилки.

— Миша, сначала человек поест.

— Мы только начали.

— Начало от картошки не испортится.

Фира принесла чай, села напротив и поставила чашку на край листа, так что Мише пришлось отодвинуть таблицу.

— А Андрею от этого какая польза?

Миша развернул лист обратно ко мне. Возле одной строки стояла серая кепка, возле другой — коричневая куртка.

— Серую кепку видели вы, а разговор с человеком в коричневой куртке пересказал Васька. Значит, это две разные записи, — сказал Миша и подписал источники.

— И что получу я?

— Сначала перестанете ездить туда, где вам уже три раза ответили одно и то же.

— Это сбережёт время. Но мне нужно заранее понимать, где товар задержится.

— Тогда рядом с каждой записью нужны время поставки, время исчезновения и имя того, кто видел полку. Черновики приносите как есть, вместе с сомнениями: если перепишете начисто, я не увижу, где вы знали, а где предположили.

Я посмотрел на три колонки. Ошибка в размере или сроке стоила больше, чем вечер за этим столом.

— Сколько таких дней нужно?

Миша сразу подтянул лист к себе.

— Для начала ещё два. Если форма выдержит, потом добавим остальные. В каждой строке оставляйте время, место, источник и момент, когда товар исчез.

— И тогда получится прогноз?

— Тогда можно будет проверить, повторяется ли что-нибудь. Прогноз — потом.

Фира подвинула Мише остывающий чай.

— Миша, ты объясни, зачем тебе это. А то Андрей решит, что ты на него работаешь.

Миша снял очки.

— Я не работаю на Андрея. В институте у меня чистые ряды: прибор, время, результат. Здесь половина сведений чужая, время неточное, товар исчезает раньше, чем его успевают записать. Если расчёт выдержит это, значит, он не пустой.

— А если выдержит, я смогу заранее понять, где товар задержится?

— Иногда. Если записей хватит.

Миша снова надел очки.

— Я сейчас половину времени трачу не на мысль, а на арифметику. Мне нужен один прибор. Тогда я за ночь прогоню то, что на арифмометре займёт неделю.

— Какой?

— Б3-21. Б3-18А для отдельных расчётов годится, но программы в нём нет; каждую строку пришлось бы считать заново. В институте есть один Б3-21, но Лидия Семёновна даёт его на час и сидит рядом.

— Сколько стоит?

— Последняя цена, которую я видел, — триста пятьдесят. Если он вообще есть в магазине.

— Найду.

Миша поднял руку.

— Не покупать. На одну ночь.

— Если куплю, будет не на одну.

— Зачем вам инженерный калькулятор?

— Чтобы вы не просили его каждый раз.

Он посмотрел на Фиру. Фира пожала плечами.

— Вот теперь он вас понял, — сказала она. — Только по-своему.

Миша собрал листы и протянул мне один.

— Завтра принесите ещё два дня. Не переписывайте чисто. Если не уверены, оставьте так. И