На эту и на ту набью тебе тату. Том 4 - Игорь Алмазов

Ковалёв фехтовал очень странно, с такой техникой мне встречаться не приходилось. Он почти не двигался, стоял на месте и экономил каждый шаг. Клинок держал низко, словно ленился двигаться. И ждал.

Его полуфинальный соперник купился на эту вялость. Полез вперёд, раскрылся. И получил три укола за двадцать секунд. Встречные атаки у Ковалёва были молниеносными.

— К бою! — скомандовал судья.

Мы встали друг напротив друга, никто не спешил лезть в атаку.

Я сделал разведочный шаг. Ковалёв не шелохнулся. Только кончик его клинка чуть приподнялся. Я быстро сделал ложный выпад и вернулся назад.

Вовремя, ведь его встречная атака свистнула там, где я был мгновение назад. Скорость у него была невероятная. Я едва успел разорвать дистанцию.

Так. Понятно. Он не защищается вообще. Вся его игра построена на одном. Он бьёт в темп, на опережение, в открывающуюся руку.

Первый укол он взял именно так. Я атаковал в плечо, чисто и быстро. А его клинок оказался быстрее. Укол в предплечье, и счёт уже один-ноль в его пользу.

Он хорош.

Против такого стиля было два пути. Первый — переиграть в скорости. Второй — сломать сам его механизм. Он не должен знать, куда я собираюсь ударить.

Я начал атаковать с переводами. Показывал плечо, бил в бок. Показывал бок, уходил в руку. Второй укол он всё равно взял, слишком быстрый.

Но на третьей атаке я заметил кое-что. Перед своим встречным уколом Ковалёв делал микродвижение. Опускал локоть, буквально на сантиметр.

Вот оно. Это можно использовать.

Я пошёл в длинную атаку. Его локоть опустился. И в этот момент я оборвал атаку на полушаге. Замер.

Его клинок ударил в пустоту. А я довернул кисть и уколол в открытое запястье.

Счёт два-один в его пользу. Ковалёв посмотрел на меня с видимым интересом.

Дальше он перестал бить на каждую мою атаку, начал выбирать. Я перестал атаковать по-настоящему, сыпал ложными заходами. Начался безумный танец.

Счёт полз медленно. Три — три. Четыре — четыре.

Решающий укол.

Ковалёв изменил тактику первым. Шагнул вперёд, сам, впервые за весь бой. Атака была короткой и точной, в грудь.

Но я ждал именно этого.

Парад. Рипост в грудь.

— Победа — Краснов! — объявил судья.

Зал взорвался аплодисментами, я стянул маску. Ковалёв подошёл сам и крепко пожал руку.

— Давно меня так не читали, — сказал он. — Спасибо за хороший поединок. И с победой, заслужил.

— Благодарю, — кивнул я.

Дальше была церемония награждения, грамота и медаль. Затем я пошёл в душ и переодеваться.

Хороший турнир.

* * *

После турнира я поехал к Маргарите Семёновне. Портрет балерины ожидал финальных штрихов.

Балерина встретила меня в тёмно-зелёном платье, с идеальной осанкой.

— Сегодня закончим? — проговорила она.

— Да, — коротко кивнул я.

Я принялся за работу. Расставил краски, снял ткань с холста, взял кисть.

— Я всё-таки не хочу видеть себя старой, — капризно заявила балерина. — Я хочу быть молодой!

Нечто подобное она говорила мне и в прошлый раз, но тогда это было связано с её страхом закрытия театра. Сейчас же это был чисто женский каприз.

— Маргарита Семёновна, — сказал я. — На этом портрете не просто женщина. На нём та, кто танцевала перед полными залами. Та, чьё имя печатали на афишах. Та, кто прожил жизнь, которой позавидовали бы многие. Морщины — это не старость. Это доказательство, что вы жили.

— Ну вот, — вздохнула она. — Вы умеете убедить.

Через час портрет был закончен. Маргарита Семёновна вальяжно встала и подошла к нему. Долго стояла перед ним, рассматривала. Потом коснулась рамы кончиками пальцев.

— Спасибо, — просто сказала она.

Затем расплатилась и пригласила меня выпить чаю. Мы сели на кухне, и балерина внимательно посмотрела на меня.

— Юноша, вы где-то далеко, — заметила она. — Что-то вас тревожит.

— Есть некоторые проблемы, — пожал я плечами. — Это не страшно.

— Я прожила долгую жизнь, — сказала Маргарита Семёновна. — И знаю, что такое бояться будущего. Я боялась, что после театра моя жизнь кончится. А она продолжилась. Я боялась, что портрет меня состарит. А он меня обессмертил. Не бойтесь того, что ещё не случилось. Часто оно оказывается милосерднее наших страхов.

Я кивнул. Простые слова, но она попала в самую суть.

После чая я попрощался и ушёл. По дороге думал про видение Валеры и кровь на своих руках.

Что же может означать это будущее?

* * *

После Маргариты Семёновны я поехал на объект. Меня ждала роспись стены, и она не терпела отлагательств из-за Цеха.

Вениамин Маркович был уже там. Он работал над своей половиной, где были яркие краски и абстрактные формы.

Моя половина была другой, строгой и классической.

Сегодня мы перешли к той самой арке, которую обсуждали в прошлые разы. Работали несколько часов, полностью погрузившись в дело и позабыв обо всём.

— Знаете, Артём, — задумчиво сказал Вениамин Маркович. — Я ведь раньше думал, что искусство — это полная свобода. И что она не терпит никаких ограничений. А теперь понимаю, что ограничения нужны. Но и про свободу забывать не стоит, нужно искать баланс.

Лучше и не скажешь. Я молчал и думал над его словами. Совсем в другом ключе.

Сохранить Осколки или уничтожить? Это ведь две крайности. Одна ведёт к власти, другая к потере. А может, ответ был посередине.

Это стоило обдумать…

Мы проработали до темноты и разошлись. Оставалось ещё пара сеансов, и роспись стены будет закончена.

* * *

Понедельник начался с практики.

Анна Степановна встретила меня с хитрой улыбкой.

— Краснов, ты теперь у нас знаменитость, — объявила она. — Моя Юля всем подругам про тебя рассказала. В таких красках, что ты теперь лучший мастер города. Готовься к новым записям.

С записями проблемы и так давно не было. Я был даже рад, что обучил Лёху. Буду отправлять клиентов и к нему.

Улыбнулся и отправился на практику.

Сегодня я помогал в отделении хирургии. Хирург попросил меня отвезти на рентген мужчину в инвалидной коляске. По дороге мы с ним разговорились.

История его была тяжёлой. За один год он потерял бизнес, потом семью, а теперь начались и проблемы со здоровьем. Ревматоидный артрит, из-за которого ему было трудно передвигаться самому.

— Я раньше думал, что жизнь кончена, когда теряешь всё, — сказал он ровным голосом. — А потом понял простую вещь. Пока ты жив, у тебя есть ты сам. Это единственное, что нельзя отнять.

— И что дальше? — спросил я.

— Начал заново, — пожал плечами он. — Сейчас у меня маленькая мастерская, делаю