Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

Николай с Ларой шли впереди. Какое-то время оттуда доносилось только неразборчивое, но в какой-то момент Николай вдруг замедлился, заговорил громче и обернулся через плечо ко мне:

— … а Киров, между прочим, прислал третьего дня бумаги! И знаешь, что я скажу, Петя, там есть на что посмотреть…

— Так, — сказала Лара, останавливаясь и упирая руки в боки. — Мальчики. Работу оставили в Грозове. Кто еще раз скажет слово «склады», пойдет гулять один.

— Лара, я же только…

— Один, Коля. Вдоль бережка.

Николай посмотрел на меня в поисках поддержки. Я развел руками:

— Я бы на твоем месте не рисковал. Она ведь не шутит.

— Не шучу, — подтвердила Лара и взяла Николая под руку, снова уводя вперед.

[Она его отчитала, а он идет довольный. Оба хороши.]

Обратно шли медленно, окончательно растянувшись по аллее. Азалия показывала Льву звезды, явно путая созвездия, Лев не поправлял. У дверей нас догнали Ася с Семой, в мокрых ботинках оба.

В гостиной апартаментов уже горел камин, кто-то из прислуги оставил на столе чайник и сушки. Лара, разливая чай, открыла буфет в поисках сахара. Такового не обнаружилось, зато она извлекла оттуда потертую коробку с лото.

— О! — сказала она. — Одну партию перед сном. Кто против, тот разносит бочонки.

Против не оказалось никого. Расселись вокруг стола, Лара трясла мешочек и выкликала номера с бешеной скоростью, используя при этом почти для каждого эти чудаковатые прозвища, так что я довольно быстро понял, что смысла соревноваться нет никакого.

А вот Сема через пару конов, один раз выиграв и один проиграв, неожиданно потребовал ставок, потому что играть просто так неинтересно. Ставили сушки, по одной за карточку.

Играл Сема азартно, накрывал числа с размаху, ладонью, и дважды с этой же ладонью съезжала вся карточка. Николай играл молча и собранно, ровно до того момента, как Лара начала подглядывать в его карточку и подсказывать ему числа, которые он и сам видел, после чего начал заметно раздражаться, чем Лару крайне веселил.

Я в этой ситуации был на его стороне, но решил не вмешиваться. Решил, что это будет его наказание за неуверенность в отношении Лары, ведь всем, включая их самих уже было очевидно, что они друг другу очень нравятся, а он продолжал тянуть. Да, прошлый неудачный опыт был уважительной причиной, но не на протяжении которого уже месяца.

Под конец игры Николай, видимо, выбрав решить вопрос кардинально, подсел ко мне с чашкой.

— Ну как, Петь? Годится место?

— Годится, Коля, годится. Считай, что расплатился с процентами, хотя я тебе сразу говорил, что это не то, что должно тебя тяготить.

За окнами совсем стемнело, пузатый чайник опустел. Расходились по спальням, вполголоса договариваясь, кто во сколько на какие процедуры будет записываться.

Варя уснула быстро, пристроив голову мне на плечо. Я полежал еще немного, слушая, как за окном ровно шумит невидимый залив, и уснул следом.

* * *

Утро началось с удара судьбы, и принял его Сема.

Завтрак на диетическом столе выглядел так: каша на воде и яйца, к ним творог с овощами в трех видах. Запивать полагалось киселем или травяным отваром. Сема прошел вдоль раздачи туда и обратно, вернулся к началу и обратился к подавальщице голосом человека, потерявшего близкого:

— А мясо где?

— Мясного не подаем, — с готовностью отозвалась та. — Оздоровительный стол. Мясо тяжелит и мешает выведению.

— Чему мешает?

— Выведению грязей организма.

Сема обернулся к нам за поддержкой. Поддержка пришла, откуда он не ждал: Лев, изучавший раздачу с тем же выражением, мрачно подытожил:

— Безобразие. Взрослых работающих мужчин кормят, как гусениц.

— Вот! — Сема ткнул в него пальцем. — Человек понимает.

Но на этом бунт и кончился. Оба постояли еще секунду над раздачей, переглянулись и, видимо, одновременно пришли к одному выводу.

— Четыре дня переживем, — сказал Лев.

— Переживем, — согласился Сема.

После чего взял поднос и начал мстить: шесть яиц и гора творога, овощей столько, что тарелку пришлось нести двумя руками. Поверх всего он утвердил три стакана киселя. Соседние столики провожали этот поднос взглядами. Пожилая пара слева даже привстала.

— Сема, — сказала Варя, оценив натюрморт. — Это же на четверых.

— Это на первый заход.

— Растущий организм, — пояснила им Ася без тени улыбки и подвинула Семе свой хлеб.

Лев поступил скормнее: взял нормально, зато потом сходил еще дважды, не привлекая внимания. Между вторым и третьим заходом он успел рассказать, что в галерее у них перед большими выставками все живут примерно на таком же пайке, только не ради здоровья, а потому что обедать некогда, и что лучшие натюрморты с дичью, по его наблюдению, написаны голодными людьми.

— Это научный факт? — уточнила Азалия.

— Это наблюдение. Наукой станет, когда я соберу статистику. Пока образцов два: я и Гаврилов из запасника.

За финальной порцией отвара сверили расписание. Варю с утра записали на минеральные ванны, Асю с Ларой на обертывания, меня на общую грязевую аппликацию, о которой служитель накануне говорил с таким почтением, что я ждал ее с нескрываемым интересом. Сема с Николаем шли на души, Лев с Азалией на ингаляции.

— Встречаемся за обедом, — подвела итог Ася. — И после обеда, чур, все вместе. У нас не так много дней, чтобы расползаться по одному.

Завтрак закончился мирно: Сема осилил все взятое, отодвинул поднос и признал, что жить можно.

Процедурное крыло встретило меня теплом, запахом горячей грязи и служителем Матвеем, крепким малым в белом фартуке, который принял меня бережно и с тем пиететом, что обеспечивается исключительно деньгами.

— Раздеваемся, уважаемый, ложимся на простыню, руки вдоль тела, — перечислял он, пока я устраивался на кушетке. — Грязь у нас лиманская, прогрета до сорока двух градусов. Сердце, шею и голову не трогаем. Если станет дурно, говорите сразу.

— А если станет хорошо? — хмыкнул я.

— Тогда лежите и наслаждайтесь.

Грязь он накладывал деревянной лопаткой, широкими мазками, от ступней вверх, и первое прикосновение оказалось на самой границе терпимого: горячо и тяжело, всей вязкой массой разом. Второй мазок лег легче. К десятому я уже понимал, за что этой процедуре такое почтение.

Матвей замотал меня в простыню, поверх укрыл плотным одеялом, оставив снаружи одну голову, и ушел, пообещав вернуться через двадцать минут.

Тепло