Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

входило в тело медленно и глубоко, слоями. Сначала прогрелась кожа, а потом жар добрался до самых костей, и вот тут я испытал чувство, которого у этого тела быть как будто бы не могло. Словно отпускало мою старую спину, а за ней колени, бедра, плечи и вообще все, что могло и не могло затекать и забиваться.

Нынешним костям было двадцать два, ныть они не умели, но память о том, как это, жила, оказывается, даже в новом теле. Ну, либо давление маны Аглаи сказалось на мне сильнее, чем я мог даже предположить, что было вообще не исключено.

Так я лежал спеленатый, потел и улыбался в потолок. Со стороны, надо полагать, зрелище было странноватое: замотанный в кокон человек с блаженным лицом. Изнутри же это были едва ли не лучшие двадцать минут за последний месяц.

Матвей вернулся минута в минуту, размотал меня, отвел под теплый душ и выдал халат со стаканом горячего отвара с медом.

— Ну как? — спросил он, принимая лопатку на мойку.

— Записывайте меня на завтра. И на послезавтра.

— Все так говорят, — кивнул он без всякого удивления. — Полчаса отдыха, лежа. Потом свободны.

В комнате отдыха стояли кушетки, на соседней дремал грузный господин с газетой на лице. Я вытянулся, пригубил отвар и решил, что Николай расплатился со мной сполна одной этой процедурой.

С Варей мы до самого обеда так и не увиделись: женское отделение жило своей жизнью. Оттуда через стену время от времени доносился смех, в котором я узнавал то Лару, то Асю. Судя по звуку, обертывания шли успешно.

После обеда, выдержав положенный час, всей компанией двинулись к купели. Она стояла в стороне от главного здания, под длинным навесом на резных столбах, огороженная от парка глухим плетнем в человеческий рост: широкий бассейн жидкой грязи, от которого в прохладный воздух поднимался пар. К навесу вели два крытых перехода, мужской и женский, с раздевальнями и душами.

— В Снегиреве было проще и понятнее, — заметил Сема по дороге, шлепая полотенцем по плечу. — Я грязь всю жизнь с сапог счищал, а теперь в нее нарочно.

— В Снегиреве был декабрь и минус двадцать, — сказал я наставительно. — А это оздоровление, Сема. Совсем другой отдых.

— Вот и я говорю.

В раздевалке выяснилось, что к купанию все подошли по-разному. Николай извлек из свертка солидный темно-синий костюм с белой окантовкой, новый до хруста. Лев обошелся простым черным, застиранным до серости, явно честно служившим не первый год. Сема разделся до тех самых плавок и стал похож на памятник труду, который забыли поставить на постамент.

Мы вышли под навес первыми и встали у кромки, ожидая наших девушек. Грязь в бассейне была темно-серая, глянцевая.

Женская дверь открылась. Первыми вышли Варя с Ларой, обе в закрытых купальных платьях, Варя в черном, Лара в вишневом с оборкой. За ними Ася, в темно-зеленом, с открытыми плечами и более короткой юбкой.

При этом все трое выглядели не особо довольно, бросая на Льва пристальные взгляды. И причина стала понятна, когда за Асей вышла Азалия.

Купальник на ней был слитный, гладкий, цвета спелой сливы, и если то, что носила Ася, можно было назвать смелым по местным меркам, то купальник Азалии даже в современности Земли никто не счел бы консервативным.

Спина открыта до пояса. Никакой юбочки, закрывающей ноги, нет в принципе. Ткань сидит как вторая кожа. Это все накладывалось на высокий рост, идеальную фигуру в виде песочных часов, выдающиеся формы…

При этом социальная неприспособленность Азалии, похоже, не позволяла ей самой осознать, что происходит что-то не то, так что шла она совершенно спокойно, на ходу закалывая пучок, и естественность движений лишь еще больше усугубляла впечатление.

Сема застыл с открытым ртом. Буквально: нижняя челюсть отошла вниз и осталась там. Николай издал короткий кряк, поперхнулся им и с преувеличенным интересом уставился на бассейн. Лев смотрел с восторгом и, кажется, с гордостью.

Звук подзатыльника разнесся под навесом.

— Челюсть подбери, — сказала Ася Семе. — Простудишь.

— Я же ничего… — Сема захлопнул рот.

Лара тем временем сверлила взглядом Николая, который нашел, за что зацепиться взглядом и теперь изучал большой термометр, погруженный в грязь у одного из бортов, с усердием, которого этот прибор не заслуживал.

— Коленька, — ласково сказала она. — Термометр не убежит.

— Я слежу за температурой, — с достоинством ответил Николай.

Варя за этой сценой почти не следила. Варя следила за мной, и я буквально чувствовал этот взгляд.

Проверка шла по всем, но, благо, мне было проще всего ее выдержать. В моем прежнем мире примерно так выглядела любая сборная по плаванию, и купальник Азалии вызывал у меня примерно те же чувства, что спортивная форма.

Так что я просто вежливо похвалил купальники всех девушек и подал Варе руку, чтобы помочь спуститься в бассейн, краем глаза заметив уважительные взгляды Семы и Николая.

Варя в этот момент просто просияла, а потом неторопливо посмотрела на Асю, воспитывающую Сему, на Лару, пристально изучающую Николая, снова на меня, и во взгляде ее было столько превосходства, что хватило бы на трех императриц.

Сама Азалия всей этой бури, разумеется, не заметила. Она подошла к кромке, потрогала грязь ступней и обернулась к нам с недоумением:

— Почему все стоят?

— Уже идем, — заверил я.

Пока Асю и Лару их кавалеры, последовав моему примеру, спускали по пологим ступеням в грязь, я придержал Льва за локоть и спросил вполголоса:

— Костюм ведь не она выбирала. Твоя работа?

— Моя, — не стал запираться Лев. — В свое оправданье могу сказать, что она хотела взять купальное платье, кажется, еще ее бабушки.

— Это не оправданье.

— В любом случае, я ни о чем не жалею, — ухмыльнулся он, глядя на медленно удаляющуюся от края бассейна Азалию. — Ни об одном потраченном рубле.

— Охотно верю, — хмыкнул я.

Лара спускалась по ступеням боком, держась за поручень двумя руками.

— Гадость какая, — сообщила она на первой ступени. — Теплая гадость, — на второй. — Приятная, в сущности, гадость, — уже усевшись.

Ася вошла молча, на середине спуска остановилась, постояла, прислушиваясь к ощущениям, и села.

— Терпимо, — разрешила она.

Сема раздумывать не стал и сел в грязь с размаху, подняв тяжелую волну, за что получил от всех сразу.

Публика в купели сидела