Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Так что я оглядел наше хозяйство. Я, Ванька, Леший, один раненый итальянский камрад и один фашист. И этот Вилли нам был больше не нужен. Был он теперь лишним грузом. Сиди да слушай, не подходит ли патруль, да ещё и его карауль. Пройдёт мимо машина, крикнет он — и выдаст всех разом.

— Надо решить вопрос с нашим шофёром, — сказал я в пространство. — Только тихо, без выстрелов.

Напрямую я к Лешему не обращался. Но Леший понял, кому это сказано.

Он медленно и с чувством вытащил верную финку и распрямился, недобро глядя на немца.

— Ну что, фашист. Вот и твой черёд. — Голос у него был полон тихой злости. Рядом, на брезенте, лежал без памяти его товарищ, и счёт за это Леший собирался предъявить первому же немцу, что оказался под рукой. — Что застыл? Ком цу мир. Сюда греби. Ща Гитлер капут будет тебе.

— Найн, найн, — забормотал Вилли, пятясь. Он все понял и только сказал жалобно на своем: — Тоте нихт (Не убивайте).

И глядел он при этом почему-то на меня. На меня одного. Понимал, кто тут старший. Понимал, что спасти его могу только я.

Я и бровью не повёл. Смотрел на него холодно, и, признаться, самому мне тоже хотелось, чтоб Леший покончил с ним поскорее. Не оттого, что выдаст нас этот шоферчик, а оттого, что наш товарищ только что получил пулю.

— Их канн хильфен! — Вилли вскинул руки и четко заговорил, и я его понимал: — Я могу помочь! У вас раненый. Я могу помочь!

Говорил он по-немецки, но медленно, выбирая слова попроще. Сообразил, что немецкий я знаю худо, и выговаривал каждое слово по отдельности, не глотая и не тараторя. И по лицу моему видел, что я все понимаю.

— Чего лопочет? — набычился Ванька. — Дай я его придушу, а, Скрипач? По-тихому.

— Погодите, парни. — Я поднял ладонь. — Он помощь предлагает.

— Да чем он поможет? — фыркнул Ванька. — Трясся всю дорогу, ну чисто килька.

— Сперва выслушаем.

Я осадил своих и повернулся к немцу. Сузил глаза, уставился на шофера испытующе.

— Рассказывай. Что за помощь?

— У вас раненый. — Вилли сглотнул, голос дрожал. — У меня… Мой отец врач. Хирург. — Он посмотрел вопросительно, понял, что слово это у нас такое же, и махнул рукой куда-то на северо-запад. — Там, за городом, в Гумраке, стоит лазарет. Километров семь, может, восемь. Мой отец там военный хирург.

Он повторил это дважды, будто боялся, что не поверю.

— И что ты предлагаешь? — Я усмехнулся. — Заявиться в немецкий госпиталь? Ты в своём уме?

— Нет, нет! — Вилли торопливо полез за пазуху и вытащил фотографию. Ту самую, с женщиной, что уже показывал мне у поста. — Это моя мать. Его жена. Покажите ему эту карточку, и он всё сделает ради меня. Он пойдёт за вами… далеко.

Вилли явно хотел загнуть что-то про «хоть на край света», но отчаялся подыскать слова. Теперь он замолк, сжал губы и всё смотрел и смотрел на меня. Ваня помалкивал, Леший тоже ждал, когда мы договорим. А я думал. Легко сказать, покажите. Вслух же спросил:

— Как его найти? Какой на лицо, как добраться?

— Я расскажу! Всё расскажу! — Вилли заторопился, глотая слова, потом опомнился снова начал произносить раздельно. — Где посты, где ночью пройти можно. Я из Гумрака горючее возил, я дорогу знаю. Барак комнату. Нарисую подробно, всё нарисую. И сумку он возьмёт врачебную, с инструментом, — Вилли изобразил двумя дрожащими пальцами крестик, — Вы идёте за ним, приведёте сюда. Как только он увидит карточку, сделает всё, лишь бы я жил. Клянусь, я не вру. Прошу вас.

— Что говорит? — спросил, не вытерпев, Ванька.

Я перевёл, как понял.

— Хитёр, гад. — Ванька сплюнул. — Но, сдаётся мне, не врёт. За шкуру свою вон как трясётся, гнида, что папашу своего притянуть хочет.

— Ну, что скажете, товарищи? — Я почесал в затылке. — Врач-то нам позарез нужен. Надо сходить.

— Я схожу, — вызвался Ванька.

— Нет. Ты сам едва ходишь. — Я подумал ещё немного. Затея была дурная, и я это понимал. А только лучшей никто не предложил, а Пьетро дышал всё мельче. — Пойду я. Хоть объясниться сумею по-ихнему мало-мальски, если доктора найду.

Я кивнул на Вилли:

— А этого связать. Глаз не спускать. И кляп ему, на всякий случай. Мало ли, патруль их немецкий проедет — сдуру заорёт.

— Я б ему язык сразу вырезал, — зло прошипел Леший.

— Нет, он мне еще карту должен нарисовать и объяснить все…

Сказал, конечно, Леший это в сердцах. Урка этот прежде, очевидно, ни к кому не привязывался, никого к себе близко не подпускал, ни с кем дружбу не водил, а тут я разглядел в его глазах непритворное беспокойство за товарища. Проняло-таки. Война меняет людей. Даже таких заскорузлых, каким был красноармеец Лешуков.

* * *

Мясник из Гамбурга не истёк кровью.

Леший рассчитывал, что через час-полтора он изойдёт кровью, и добьёт его холод. Но одного он не рассчитал, что кровь у Мюллера сворачивалась аномально быстро, смолоду так было: ещё на бойне мясники дивились, отчего у него порез затягивается, пока другой мучается. Была в нём такая особенность, о которой он и сам толком не знал, а Леший и подавно. Крови гамбуржец потерял много, но к тому часу, как очнулся, раны уже почти унялись и схватились коркой. Мясник остался жив.

Жив, да не цел. Русский ему по-особенному наносил порезы. От потери крови и от холода его трясло и мутило, в голове плыло, и то бросало в жар, то бил озноб. И он помнил, что русский, который его резал, работал хитро и изощренно, видел, как тот раз за разом окунает клинок в чёрную лужу под мертвецом. Для чего — он понял быстро. И теперь знал, что даже если выберется, порезы эти загниют, заражение крови неминуемо. Мысль эта жгла хуже лихорадки. Умирать он не хотел так сильно, хоть вой. В голове билось одно: доползти до своих, до лазарета. Там обработают, перельют кровь, там спасут. Может быть,