Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Он поднялся и потихоньку брёл в кальсонах и нательной рубахе, стуча зубами и опираясь на подобранную палку. Одежду с него русские для диверсии сняли, и его так и колотило снаружи, а изнутри жгло. Каждый шаг отдавался в порезах острой болью. Язык распух и присыхал к нёбу. Пить. Господи, как хотелось пить. Всё на свете он отдал бы сейчас за глоток воды, вот только с каждым шагом сил в нём оставалось всё меньше.

Какая глупая смерть, думал он, оскальзываясь босыми ногами на битом кирпиче. Сколько лет он отправлял людей на тот свет в муках, изобретал эти муки, гордился ими. А такой вот не придумал. Медленно бредёшь, отравленный, и подыхаешь от жажды среди пыльных, дымных развалин. Выживу, взять бы на вооружение такую пытку, мелькнула у него дикая мыслишка, и он сам ей ухмыльнулся распухшими губами.

Вечерело. Мюллер думал выбраться к дороге, но дорогу перегородил завал, а перелезть через него с такими ранами он не смог. Свернул в сторону, ткнулся в разбитый дом, свернул ещё раз и ещё, и скоро потерял направление вовсе. Назад повернуть боялся — на обратный путь сил уже не хватило бы, и почему-то это пугало ещё больше.

Рука съезжала по палке, спину гнуло к земле. Как тяжко. Пить. Он вспомнил, что видел, разъезжая по городу, водоразборные колонки, торчавшие на перекрёстках. К этим колонкам сходились за водой все местные, кто ещё жил в развалинах. Найти колонку. Напиться. С этой мыслью он и переставлял ещё ноги.

И тут Мясник услышал голоса.

— Помогите, — прохрипел он, поворачивая на звук, но тут же осёкся. Голоса были русские.

Он чуть не осел на землю от бессилия и желания укрыться от русского говора, да удержался. Сядешь — не встанешь. И, вслушавшись, разобрал, что голоса-то женские. Не солдаты. Не диверсанты. Русские бабы, забитые, запуганные, живущие тут на положении скота.

Значит, спасён. Он прикажет им! Заставит вызвать помощь или оттащить его к своим. Эти твари сделают, что велено, куда они денутся.

Он выбрался на маленькую площадку, где в землю была вбита колонка с рычагом. У колонки стояло несколько женщин с вёдрами. Одна в ватнике, другая, словно кукла или ребёнок, куталась в драное и слишком широкое пальто, явно с чужого плеча, третья, закутанная в плед и в разбитых сапогах, надвинула платок до самых бровей. Серые и хмурые сталинградки, жительницы оккупированного города. Они негромко переговаривались, качая воду.

Вот они, подумал Мясник и растянул палёные губы в торжествующей ухмылке. Вот эти рабыни меня и спасут.

— Эй! — крикнул он по-русски. — Эй, вы! Вы будете мне помогать!

По-русски он говорил чисто, лишь с малым акцентом, и его слова женщины поняли сразу.

— Я немецкий солдат. Вы обязаны мне помочь, или вас расстреляют!

Женщины замерли. Обернулись, уставились на него, на его одежду, на кровь, на палку.

— Гляньте-ка, бабоньки, — проговорила одна. — Никак немец.

— Пить. Воды. И доведите меня до немецкого поста, вам заплатят. — Мясник ковылял к ним, уставившись на рыжую, круглолицую бабу с вёдрами. Бабы не шевелились, и он повысил голос: — Вы обязаны! За отказ вас расстреляют, всех до одной! Вы не знаете, кто я. Я много значу для командования. Поможете — вас наградят. Дадут муки, керосин.

— Чего это он лопочет? — спросила другая, черноволосая, которая постоянно прятала волосы под платок поглубже, подальше от немецкого глаза, от греха. — Грозится, вроде. А сам-то еле на ногах. Кто ж его так разделал?

— Знамо кто, — отозвалась третья. — Соколики наши. Больше некому.

— Грозится, — сказала первая. — Мол, не поможем — всех расстреляют.

— А мы смерти не боимся. — Долговязая баба с острыми скулами и глубокими тенями под глазами шагнула вперёд. Улыбнулась, и от этой улыбки Мяснику сделалось холоднее, чем от ветра. — Подойди-ка, фашист. Я тебе дам воды.

Мясник качнулся к ней. А она нагнулась, подняла из-под ног камень и швырнула.

— Это тебе за Митьку!

Камень ударил его в плечо, и Мясник вскрикнул. Бабы у колонки отшатнулись, кто-то ахнул, кто-то забормотал: «Дуся, не надо, немцы ж потом всех…» А долговязая уже нагибалась за вторым камнем:

— Шестнадцать годков парню было. Здоровущий уродился, крупный. Вот и сказали немцы — партизан, взрослый. А я-то говорила им: мальчонка он ещё, мальчонка…

И тут прорвало остальных. Другая женщина уже нагибалась за камнем.

— А это за отца. Свёл его в могилу ваш «новый порядок».

Камень попал в грудь. Мясник пошатнулся, замахал руками, что-то заорал.

— За избу мою, — подняла свой камень черноволосая. — Спалили. Мы с ребятишками едва живыми выскочили.

Камни летели один за другим. Они били его в грудь, в плечи, в поднятые руки, и он кричал и заслонялся ладонями, оскальзывался, и каждый удар вырывал у него новый вскрик. У каждой из этих баб война отняла кого-то. Взрослого сына или кроху, мужа или отца.

И тут к колонке подоспел старик с клюкой. Хромой, с пустым ведром, он вклинился меж баб.

— Вы что творите, бабоньки⁈

— А ты чего, старый хрыч⁈ — обернулась рыжая. — Заступаться удумал?

— Спаси, спаси. — Мясник потянулся к старику разбитой рукой. — Спаси меня от этих безумных. Я тебе отплачу. Жить будешь, из нищеты выйдешь. Я помогу, слышишь, я…

— А ну прочь, старый мерин! — Рыжая замахнулась на старика.

— Да вы не так меня поняли, бабоньки. — Старик расплылся беззубой улыбкой. — Вы же ему по башке попадёте, а он окочурится раньше времени…. и не дослушает, за что бьёте. А коли до конца, так делать надо вот эдак.

И, придавив Мясника клюкой к земле, старик с кряхтением нагнулся и нахлобучил ему на голову пустое ведро. Железо звякнуло и загудело.

— Сымешь ведро — сразу сдохнешь, — прошамкал старик и повернулся к женщинам. — А теперь толкуйте ему, сколько влезет.

Он отступил, поднял камень и первым запустил его в Мясника. Камень гулко бухнул по ведру, оглушив Мюллера.

— А это тебе за сынов моих, — старик нагнулся за следующим камнем. — Оба на фронте головы сложили.

Ведро глухо гудело под ударами. Каждый камень отдавался в голове палача тяжёлым звоном, и он уже не выкрикивал слов, а просто выл в своём железном колпаке, выл и вжимался в землю.

Остановить их было нельзя ничем. Женщины