Особое задание - Михаил Дорин

Реактивный момент винта немедленно потянул самолёт влево, но я сразу отклонил правую педаль, удерживая Ла-5 на прямой.

По бокам слились в сплошную размытую линию еловые ветки, размечающие границы полосы. Стрелка указателя скорости уверенно поползла вправо.

100 км/ч… 120… 150…

Я плавно отдал ручку управления от себя. Хвост послушно оторвался от снежного наста, капот опустился параллельно земле, и передо мной наконец-то открылся идеальный обзор на белую гладь и заснеженный лес.

160 км/ч… 180… 200…

Ручку мягко взял на себя. Грохот шасси о снежную поверхность мгновенно оборвался. Самолёт словно отпружинил. Есть отрыв!

Левая рука метнулась к крану шасси, и я перевёл его вверх на уборку. Внизу глухо лязгнули стойки, на панели вспыхнули красные лампочки, что означало шасси убрано и на замках.

Рёв двигателя перешёл в ровный гул. Набрав высоту 3000 метров, я начал выполнять виражи, горки и пикирования. Ла-5 не был уже летящим тяжёлым танком, каким мне показался в первых вылетах ЛаГГ-3.

Во время манёвров чувствовался избыток тяги, что самолёт буквально просился на вертикаль. Я чуть двинул ручку влево, закладывая очередной боевой разворот.

В первую же секунду почувствовал резкий «прижим к креслу». Как будто кто-то с силой надавил на плечи.

Голова тяжелела, и хотелось её опустить.

Самолёт прошёл верхнюю часть дуги, крен около 60–70°, а нос слегка задран. Двигатель ревёт, но скорость падает уже до 300 км/ч.

Начал плавно уменьшать крен, выравнивая самолёт. Появилось ощущение, что тело стало «легче».

— И переворот, — проговорил я, переворачивая самолёт, когда скорость застыла на отметке 260 км/ч.

Чувствую, что повис на ремнях, голову тянет вниз. Звук двигателя стал немного приглушённый.

Важно не терять ориентировку, переводя взгляд на горизонт, чтобы не создать крен.

Самолёт пошёл вниз, а я плавно отклонил ручку от себя и убрал обороты, набирая скорость.

Скорость быстро росла. На указателе уже почти 400 км/ч.

— Вывод, — проговорил я, отклоняя ручку управления на себя и добавляя обороты.

Снова нарастала перегрузка, тело вдавливало в кресло, а самолёт выровнялся по линии горизонта.

На этом можно было и закончить полёт.

Через несколько минут я выполнил посадку на аэродроме. Колёса мягко коснулись заснеженной полосы, и я начал тормозить.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем я зарулил на стоянку и заглушил мотор. Выбираться из кабины не хотелось, настолько хорош и послушен был Ла-5.

Спрыгнув на снег, я пожал руку подоспевшим инженерам и механикам.

— Как аппарат? — спросил один из них, протягивая мне шапку-ушанку.

— Во! — показал я поднятый вверх большой палец. — Посмотрим, как подчинённые его освоят. Сами знаете, полк особенный.

— То что полк у вас «цветочный» — это мы знаем. Думаю, что справятся. Управление не тяжёлое было?

— Нет, но я ещё на первых ЛаГГах полетал, и на модернизированных. Эти Ла-5 гораздо мягче, — ответил я.

Казарин стоял в стороне и внимательно слушал. Увидев его, я отошёл от инженеров и доложил ему о выполненном полётном задании.

— Понравилось, значит? — спросил Антон Иванович.

— Весьма. Вы сейчас полетите? — спросил я.

— Мне это ни к чему. Я уже летал на тех самолётах, что в Сейме стоят. Давай собираться и полетим обратно.

— Товарищ командир, я вам говорил, что у меня тут сестра работает.

— Да помню. В другой раз давай. Отпущу тебя в Горький и сходишь к ней… — начал говорить Казарин, но его фразу прервал подбежавший ко мне механик.

Тот самый, который перед моим вылетом куда-то убегал после моих слов про сестру.

— Андрей, я… её… нашёл. В… третьем цеху. Работает, — сказал парень, запыхавшись после бега.

Я посмотрел на Казарина, который скривился и взглянул на свои часы.

— Полчаса времени у тебя. Давай только быстрее, Михайлов. Нам «по-светлому» долететь надо.

Я кивнул и пошёл вслед за механиком, который вызвался проводить меня. Огромный цех встретил меня тяжёлым индустриальным гулом.

— Вон там. Пятый самолёт отсюда, — махнул механик рукой в сторону одного из ЛаГГов.

Поблагодарив его, я пошёл к самолёту, а сам парень убежал по делам. Я шёл рядом с самолётами, уворачиваясь от снующих с тележками рабочих.

Возле кабины новенького самолёта на деревянном ящике стояла худенькая девушка в сбитой набок косынке, из-под которой на лоб выбилась тонкая прядь русых волос.

На ней был ватник, с пятнами въевшегося солидола и местами прожжённый искрами. На ногах стоптанные валенки, в которые были заправлены ватные рабочие штаны.

Мария ловко скручивала жгут проводов приборной панели, подсвечивая себе тусклой лампой-переноской.

— Маша, это… кхм, — сказал я, но вышло совсем тихо.

Из-за шума в цеху она меня не услышала, продолжая скручивать провода.

Я почувствовал, как внутри нарастает странное, щемящее чувство. В моей прошлой жизни я был сиротой. Не помнил родителей, а дядя, заменивший мне семью, умер, когда я был ещё совсем молод.

И я банально не знал, как себя вести. Разум твердил, что передо мной чужой для меня человек. Сестра того, «другого» Михайлова, в чьё тело я попал.

Я сделал ещё пару шагов, но вновь остановился. В горле пересохло от волнения. Ноги налились тяжестью. Такого даже от перегрузки в полёте не было никогда.

— Кхм, — прокашлялся я, и вновь вышло не особо громко.

Других идей с чего начать разговор с Марией Михайловой, не приходило в голову.

Память моего предшественника подсказывала кое-какие моменты его жизни с сестрой.

Они всегда были вместе. Учились, играли, работали в доме родственников. Откуда-то я помнил, что заступался за неё, когда к ней приставали другие мальчишки. И главное, я знал, что она боится пауков до истерики.

— Закончила! Васильич, иди сюда, — крикнула кому-то Маша и взяла отвёртку и пассатижи с консоли.

— Маша! — громко позвал я, чувствуя, что теперь-то голос у меня прорезался.

Девушка резко повернулась ко мне. Онемевшие пальцы выпустили инструменты, и те со звоном упали на бетон цеха. Маша прикрыла рот своими испачканными руками и застыла на месте, не сводя с меня широко распахнутых глаз.

Лицо у неё было бледное, заострившееся, с глубокими тенями от хронического недосыпа. Правая щека испачкана.

— Андрюшка… — выдохнула она облачко белого пара и неловко двинулась ко мне, едва не споткнувшись.

Я сделал шаг навстречу, и Маша с разбегу уткнулась мне в грудь, намертво вцепившись пальцами в куртку. От её одежды пахло канифолью, бензином и озоном от электросварки.

Я медленно обнял её за плечи и прижал к себе. И на душе стало как-то… спокойнее, что ли. Всё-таки родной мне по крови человек.

— Ты здесь, братик. Приехал, — прошептала она.

— Да, Маш.

Девушка немного всплакнула, шмыгнула носом и посмотрела на меня.

— Так, нечего влагу