"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

— Этого?!. Против турок⁈ — взревел Меншиков, не обращая внимания на грозный взгляд Государя. — Да он же пороху не нюхал толком! В шхерах отсиделся со своими плавучими гробами, шведского дуралея напугал и теперь герой? А мои генералы, что кровь проливали — они что, пятое колесо в телеге? Государь, опомнись! Нельзя доверять судьбу юга этому выскочке!

Брюс, видя колебания Императора, продолжил, игнорируя тираду светлейшего князя.

— Посудите сами, Ваше Величество. Кто, как не он, пленил шведского короля, когда все уже считали дело проигранным? Кто, как не он, наш лучший артиллерист, должен руководить осадой? Ведь осада — это в первую очередь математика и механика, а не кавалерийские наскоки. Он уже доказал, что умеет находить необычные решения против врага, который превосходит нас числом и, как теперь выясняется, умением.

Аргументация Брюса была безупречна; каждый его довод — факт, который невозможно было оспорить. Смирнов — герой войны. Смирнов — лучший специалист по осадному делу. Смирнов — творец победы.

И в этом крылась главная проблема.

Петр молчал, но в его голове уже звучали голоса. Голоса генералов, шепчущихся по углам: «Опять Смирнов! Без него, видать, Государь и шагу ступить не может». Голоса иностранных послов, пишущих в своих депешах: «Империей правит не Петр, а его всесильный фаворит-инженер». Эта слава, им же выкованная, теперь жгла ему руки. Она становилась самостоятельной силой, тенью, которая нагло ложилась на его собственную. Возвысить его еще больше? Отдать ему Азов? Не значило ли это окончательно признать, что в этой новой, им же созданной Империи, есть человек, который справляется с вызовами лучше, чем он сам?

— Довольно!

Резкий окрик Петра оборвал назревающую перепалку. Меншиков и Брюс мгновенно умолкли, склонив головы. Медленно поднявшись из-за стола, Император, не глядя ни на кого, отодвинул тяжелое кресло. Он подошел к огромной, от пола до потолка, карте южных рубежей и повернулся к ним спиной.

Молчание, наступившее в зале, было тяжелее любого крика. Меншиков, все еще красный от гнева, нервно теребил кружевной манжет. Брюс, напротив, отложил свою остывшую трубку и замер, превратившись в слух. Оба понимали: сейчас, в этой тишине, за этой могучей спиной, решается не просто судьба азовской кампании. Решается будущее.

А в голове у Петра шла своя война. Перед его мысленным взором лежали три дороги, три гамбита, и каждый вел в неизвестность.

Данилыч… — он смотрел на темный пергамент. — Бросить гвардию в лоб. По-нашему. Положить половину, но проломить. А если нет? Если там и впрямь умники-немцы сидят? Снова позор, как под Нарвой? Нет, хватит.

Смирнов… — эта мысль была занозой. — Хитрец. Дьявол. Он, без сомнения, что-нибудь придумает, и победа снова будет его. Весь двор, вся Европа будет шептать: не Император, а его бригадир выигрывает войны. Стать тенью в собственной державе? Никогда.

Отойдя от карты, он подошел к высокому, темному окну. Там, внизу, в неровном свете луны и сторожевых фонарей, вырисовывались силуэты. Не просто дома и верфи. Там дышало, росло, тянулось ввысь его творение. Его Петербурх. Он видел не строящийся город, а будущие гранитные набережные, широкие проспекты, дворцы, академии. Видел тысячи кораблей под русским флагом, входящих в этот, лучший в мире, порт. Он строил не крепость — он строил мечту. Жемчужину, которая должна была ослепить своим блеском и Лондон, и Париж, и Вену.

И эта мечта сейчас оказалась под угрозой. Поражение на юге бросило бы на нее тень, стало бы трещиной в фундаменте — первым знаком слабости, на который, как воронье, слетятся все враги.

И был третий путь. Его собственный. Мышцы на руках напряглись, пальцы сами сжались в кулаки. Встать во главе гвардии, лично вести полки на штурм. Не ради славы. Ради этого, города за окном. Чтобы защитить свое еще не рожденное дитя, отцу нужно было самому идти в бой. Доказать всем — и надменной Европе, и собственному, начинающему сомневаться двору, и, главное, самому себе, — что именно он, Петр Алексеевич Романов, первый Император, является единственным гарантом и защитником этой земли.

Он долго стоял, вглядываясь в темноту, в очертания своего будущего. Меншиков и Брюс ждали, не смея нарушить его раздумий. За окном прокричал запоздалый петух, возвещая о скором рассвете.

Наконец, Петр медленно повернулся. Его лицо было непроницаемо. Ни тени сомнения, ни следа ночной борьбы. Лишь стальная уверенность человека, сделавшего свой выбор.

Решение принято.

Однако он не произнес ни слова. Лишь обвел их обоих тяжелым, ничего не выражающим взглядом.

— Свободны, господа, — глухо бросил он. — Указ будет к утру.

Глава 2

Восемь утра. Большой зал Адмиралтейства пах сырым деревом, который не могли перебить ни жарко натопленная голландская печь, ни аромат дорогого табака. По полу тянуло сквозняком, от которого зябко становилось даже в толстом камзоле. За длинным дубовым столом, заваленным картами южных рубежей и донесениями, сидели те, от кого зависела судьба вчера объявленной Империи. Я быстро оценил расстановку сил.

Пожилой генерал Шереметев, командующий южной армией, сидел ссутулившись; на его изрезанном морщинами лице была написана одна лишь усталость. Адмирал Апраксин после недавнего разжалования держался подчеркнуто прямо, однако его пальцы, нервно постукивающие эфес кортика, выдавали напряжение. Единственным спокойным человеком в этом зале выглядел Никита Демидов, которого я настоятельно попросил прибыть. Его хозяйский взгляд оценивал качество дубовых балок на потолке. Этот здесь не из-за патриотизма, он уже прикидывает, во сколько его железо обойдется казне. И правильно делает. В самом конце стола понуро сидел царевич Алексей, откровенно скучая и всем своим видом демонстрируя, что эта суета его не касается. Витает в облаках. Ему бы сейчас о спасении души рассуждать, а не о спасении Азова.

И над всеми ними, во главе стола, возвышался Государь. Не говоря, не крича, он молча водил острием ножа по поверхности стола, вырезая на полированном дереве бессмысленные царапины — в этом отсутствующем движении чувствовалась сжатая до предела пружина.

Тишину нарушил Шереметев. Вчера он тоже получил донесение с юга, более полное. Поэтому и тяжко было старику. Тяжело опершись на стол, он поднялся.

— Государь, господа… Положение на юге — гибельное. Армия, что стоит под Таганрогом, полностью увязла. Осенние дожди превратили степь в непролазное болото, дороги развезло так, что по ним ни пройти, ни проехать. Телеги с артиллерией и припасами тонут в черноземе по