Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

богато вы тут в госпитале живете. И... это... ты прости, что я вчера тебе по уху съездил. Я, когда Аранзар командует, подчиняюсь старшему по званию. А у нас приказ был – брать живым или мертвым, несмотря ни на что.

Илан понял, что деньги – просто повод подойти. Попробовать снова поговорить насчет допроса. Видел я вчера, кому и чему ты подчиняешься, думал Илан, вспоминая топорик у Джениша в руках. Твою вчерашнюю решительность так или иначе эту историю закончить мог остановить разве что боевой слон бархадарской элефантерии, и то не сразу. У вас с Аранзаром до сих пор не получается отпустить добычу, уверовать в безнадежность исхода и бесперспективность следствия, в то, что два месяца вы грызли трудное дело даром, распутывали плутни, и сами выпутывались из них, словно из хищных брахидских лиан. А все подозреваемые выскальзывали у вас из рук, как намыленные. Начиная с Аюра и заканчивая последним, настоящим Черным Человеком.

Инспектору в ответ просто кивнул, подставил руки под собранные на галерее монеты.

– Все устроилось, Джениш, да? – сказал Илан, стараясь, чтобы получилось не слишком ядовито. – По-твоему, как ты любишь.

– Нет, – ответил Джениш. – Неправильно вышло. Хреново, прямо тебе скажу. Он ни живой ни мертвый, и взять его никак, и уйти он не может – если верить тому, что вы тут про него говорите. Хвостов нам напихают за такое устройство полную котомку, еще за шиворот добавят и в спину станут бросать. Могу я хотя бы сюда привести человека и провести опознание?

– Нет. Но это ничего, я святой, я помогу вам замолить грехи.

– Ты-то поможешь... Только – что? – правильно понял его интонацию Джениш. – Какое условие?

– Ты взятки берешь, господин младший инспектор?

– Смотря, какие, – помолчав, ответил Джениш. – И от кого. Если от тебя, то я сначала сто раз подумаю. Не очень мне нравится, что получается в итоге.

– От государя Аджаннара. От него любая благо.

Джениш молчал недоверчиво.

– Ты закроешь это дело за недоказанностью и недостатком улик, – твердо проговорил Илан. – Как хочешь изворачивайся, что хочешь мухлюй в бумагах. Теряй документы, неправильно веди допросы, переквалифицируй с убийств и контрабанды на подрыв государственных устоев и нелицензированную деятельность бесцензурной типографии, печатавшей хвост знает что и неизвестно почему. Съезди по уху Аранзару, в конце концов, и заставь тебя послушаться. Ты отлично умеешь это делать, я же был в порту, знаю, как вдохновенно ты играешь, и как за твои проделки пострадали самогонщики. Но никакого очередного пиратского нашествия с возрождением старого Черного Адмирала или появлением нового Черного Человека, никакой торговли пьяным грибом через Бархадар по липовым бланкам, никакого касательства вчерашних событий в госпитале и всех их участников, никаких ваших попыток допроса или опознания парализованного со сломанной шеей в деле быть не должно. Подумай хорошенечко, это в ваших же интересах, в интересах всей префектуры и просто так надо, Джениш. Через какое-то время вам все равно придется сделать то же самое, чтобы привести отчеты в красивый вид.

Инспектор молчал долго.

– А взамен? – наконец произнес он. – Что пообещаешь взамен?..

– Государь посетит твою премьеру в театре и, разумеется, будет восхищен.

– Настоящий государь или... этот, вчерашний?

– Какая тебе разница? Со вчерашним, поверь, после того, как ты таскал его за шиворот, тебе договориться будет еще труднее, чем с подлинным. Над ним нет власти даже у Намура, и кир Хагиннор ему никто. Вам раньше надо было думать, кого пугать кулаками и зависимым положением. Теперь только мне одному он не сделает назло. Решайся. Все равно ничего толкового из сложившейся ситуации вам не вытянуть, куда ни кинь, одни хвосты в котомку. А сделаешь по-моему – удастся соблюсти и достоинство следствия, и репутацию префектуры. Все будет хорошо и красиво, а о плохом, давай, не думай.

– Что с этим... Черным Человеком? Он правда сломал шею? Почему тогда жив?

– Такие иногда выживают. Только это не награда и не выигрыш. Очень страшная участь – жить в собственном теле, как в тюрьме. Считай, что за все сделанное он с лихвой наказан.

Джениш смотрел недоверчиво, затем, хоть и с сомнением, кивнул. Момент этот ему надо было обдумать прежде, чем окончательно согласиться. Нормальная ли цена за то, чтобы мать признала: тяга к стихоплетству у ее сына не блажь а призвание, – он тоже будет думать. Но, скорее всего, согласится. На сочинение стихов нужно свободное время и свободная от забот душа, а работа... Джениш не сам выбирал себе эту работу.

Знать бы еще, к чему приговорен сам Илан. За что наказан, он помнит. Он принц из сказки, это верно, но, похоже, не тот, которому с помощью волшебства везет, а тот, которому с помощью волшебства не везет.

Посланный в посольство за Палачом, Обморок вернулся один, зато с новостями. В госпиталь он по-свойски явился через приемник и дезинфекцию, где его уже пропускали как родного, по внутренним правилам оставлял там городскую одежду, мылся и переодевался в госпитальное. В душевых, с некоторым смущением из-за ночных приключений, он Илану все и выложил.

Илан сегодня не ходил на крышу и не имел представления, куда за последние сутки завалилась подзорная труба, так что Обморок, невыспавшийся, слегка подбитый в нос, зато через край счастливый, встретился ему вовремя. Оказывается, на помощь "Грому" прибыл второй хофрский парусник – "Орел". Такой же старый и потрепанный Морской Хозяйкой в вечных битвах с океаном, зато официально военный. То ли хитрость – арестовать, обыскать, задержать "Орла" не то же самое, что простой торговый парусник. То ли "Гром" заждались, стали опасаться, сомневаться в благополучном выполнении задания, и новому участнику событий не было времени перекрашиваться.

И, поскольку Арденна в перечень открытых для военных кораблей портов уже лет восемь не входит, и, к тому же, в городе с визитом находится император, с "Орла" попробовали послать традиционный запрос на вынужденную стоянку с ремонтом, но, помимо дипломатических, столкнулись с неожиданными техническими трудностями. "Орлу" этому было не влететь в арденнский порт, а "Грому" навстречу не вылететь, потому что гигантскую ржавую цепь в горловине бухты заклинило накрепко и всерьез. Цепью этой те же восемь лет не пользовались, с чего вдруг потянули за ее, неизвестно. Да и с карантинными мерами до сих пор все неопределенно – была болезнь, не было болезни, неизвестно, карантинные власти еще только разбираются.