Лабиринт - Ирек Гильмутдинов

Пока он не подошёл, она успела добавить:

— Его называют "Сонным Смотрителем", и ходят слухи, что он сам когда-то был пациентом этой лечебницы, но сумел переродиться. Он постоянно носит одну и ту же длинную зелёную мантию с вышитыми рунами молчания и всегда держит при себе "Ключ Откровений" — артефакт в виде кристаллического пера, способный проникать в самые тёмные уголки разума. Он считает, что с его помощью ему удаться вылечить, но пока всё безрезультатно.

— М-да. Знаете, меня вот вообще не удивляет, что здесь никто не выздоравливает. В таком здании и такой обстановке крыша поедет на раз.

Мужчина подошёл к нам, расплываясь в приветливой улыбке.

— Кларис, какой неожиданный сюрприз! А это кто у нас?

— Это Кайлос Верносксиум. Очень талантливый юноша. Близкий друг Огнебрового и ученик Торгуса Ворхельма.

— Вы маг жизни? Стоп, что это я несу. Ученик громовержца, значит, маг молнии, — на его лице застыл немой вопрос: «А какого я тогда тут делаю?»

— Добрый день, Доусонс Освальд. Я здесь не как маг, а как… скажем, я обладаю кое-чем, что, по мнению уважаемой госпожи Витан, сможет помочь больным выздороветь.

— И что же это?

— Простите, не могу сказать.

— Вы меня заинтриговали. В таком случае прошу за мной.

— Пока мы идём, не могли бы Вы ответить на несколько моих вопросов?

— Да, конечно, спрашивай.

Пока я обдумывал, что спросить, решил послать Аэридана всё здесь проверить. Не нравится мне это место. Ой как не нравится.

Да и целитель мне не нравится. Слащавый он какой-то, подкрашенный весь, напудренный, как женщина... Весь такой... Одно слово — пижон.

— Так он маг жизни...

— Да?! А какая разница...

— Ой, всё, я полетел. Увижу что интересное, сообщу.

Я повернулся к главврачу и спросил:

— А поведайте мне, пожалуйста, о правилах этой лечебницы, если они есть, конечно.

— Есть, без них никак.

Правила таковы:

«Никто не умирает здесь — они лишь засыпают» (формально установлен запрет на слово «смерть»).

«Голоса оставь у порога» (пациенты и посетители обязаны говорить шёпотом).

«Луна знает правду» (в полночь двери между палатами запираются — считается, что в это время духи болезней наиболее активны).

«Не прикасайся к теням на стенах» (они иногда шевелятся и могут принадлежать пациентам).

Сами пациенты делятся на несколько категорий:

«Безверные» — те, кто потерял связь с магическим источником. Их кожа постепенно становится прозрачной, как стекло, они содержатся на втором этаже.

«Одержимые Источником» — больные, что пострадали душой в погоне за могуществом, чей источник сломал границы и слился с носителем.

«Тени прошлых жизней» — те, чьи души начали распадаться из-за некромантических экспериментов.

«Плачущие камни» — редкие случаи, когда люди начинают превращаться в статуи, но ещё могут говорить. Обычно это маги земли. Самые частые посетители нашего учреждения.

В глубине парка, между деревьев, я заметил строение, что-то типа часовни. Но сколько лет тут живу, ни одного храма я так и не видел.

— А это что за здание там, в глубине?

— «Дом последнего вздоха», там родственники пациентов оставляют серебряные колокольчики — каждый звон якобы облегчает страдания их близких. Цветы эти растут в этом парке, вот только найти очень нелегко. Пару раз сам был свидетелем, как женщина смогла собрать почти целый букет, и её сын на долгие два часа пришёл в сознание, и они смогли пообщаться. Сколько бы она с тех пор ни ходила, так больше и не нашла никого.

— Ничего себе, — удивился не на шутку. — А у этого места есть легенда?

— Ещё какая, — Кларис воздела палец, а я заметил на нём кольцо, точно такое же, как и у меня в сумке. Совсем забыл о нём. Надо будет обязательно повернуть, когда выйдем отсюда.

— Говорят, что сама Элидия, архимагистр жизни, основательница лечебницы, спит в её стенах — её тело покоится в хрустальном саркофаге глубоко под землёй, и если лечебница окажется на грани уничтожения, она проснётся...

— Но никто не знает, что будет после этого, — фыркнул Доу. — Я тут сорок лет работаю и излазил всё здание вдоль и поперёк. Нет тут ничего такого.

— А я верю, что есть, — вздёрнула носик Кларис. — Мне об этом лично Марина Великолепная рассказывала. А уж она побольше твоего знает.

— Даже продолжать не буду, — отмахнулся он от неё, когда мы вошли внутрь.

Нас встретил просторный холл. Никаких больных, только женщины и мужчины ходили из коридора в коридор в светло-зелёных одеяниях. Как я понял, все они или почти все маги жизни. В принципе логично, кому ещё здесь работать, не магу ветра же.

— Ну что, к кому пойдём? Он встал перед нами, с любопытством ожидая решения.

— К тем, кого вы назвали «Тенями прошлых жизней».

— Прошу за мной, — целитель развернулся на месте и направился к лестнице.

Мы поднялись по широким ступеням, отполированным до зеркального блеска бесчисленными шагами скорбящих, и остановились у дверей третьего этажа. Естественно полотно было в защитных рунах. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом сушёных трав и чем-то ещё — слабым, едва уловимым ароматом тления, искусно замаскированным благовониями.

Первая же палата встретила нас гробовой тишиной.

На кровати, застеленной белоснежным льняным покрывалом, лежал человек. Вернее, то, что от него осталось — иссохшее тело, обтянутое пергаментной кожей, испещрённой глубокими морщинами, будто карта забытых времён. Живая мумия, не иначе. Его впалая грудь едва вздымалась, а острые скулы и выпирающие ключицы создавали жутковатый рельеф под тонкой простынёй. Глаза, мутные, как потускневшее стекло, неподвижно уставились в потолок, не выражая ни малейшего интереса к нашему присутствию.

— Позвольте представить вам мастера магии жизни, — тихо произнёс наш сопровождающий, Доусонс Освальд, с печатью скорби во взгляде. Он, похоже, и вправду переживает за каждого здесь. — Один из лучших целителей своего времени. Обратился к некромантии в попытке продлить свои годы.

Я не смог сдержать удивления.

— Как такое возможно? — вырвалось у меня. — Маги жизни и так живут дольше прочих.

— Ему было почти восемьсот лет, — ответил он, склонив голову. — Но, видимо, этого показалось мало. Почему… не знаю. С тех пор как он попал к нам, не произнёс ни слова.

В палате повисло тягостное молчание. Я